Блатной: Блатной. Таежный бродяга. Рыжий дьявол - Михаил Дёмин

Урки в этот момент не спали – шла большая игра. Игроки (их было несколько пар) располагались на полу возле печки. Вокруг них теснились любопытствующие. И здесь же, как обычно, кривлялся и мельтешил Баламут.

Все они полегли под пулями. Спаслись лишь те из блатных, кто находился по другую сторону печки – в дальнем конце барака.

Спасся, кстати, и знаменитый онанист Солома. Он ведь жил уединенно, ютился за занавеской и не принимал участия в общих развлечениях – ему с избытком хватало собственных, своих…

Тринадцать трупов за одну ночь – это было событие чрезвычайное! И хотя в лагерях за последние годы привыкли к крови, такое обилие ее встревожило всех. Дело дошло до Москвы. На пятьсот третью стройку срочно прибыла комиссия из министерства. Началось строжайшее расследование.

Брюнета и всех его друзей из самоохраны тотчас заковали и отправили в Красноярскую внутреннюю тюрьму. Одновременно были арестованы и надзиратели, дежурившие в зоне в ту роковую ночь.

Комиссия вообще действовала весьма решительно: лагерная администрация была перетасована и частично разогнана, а командный состав – полностью сменен.

А затем дошла очередь и до нас. По зоне пополз слушок о готовящемся массовом этапе. И вскоре то, о чем смутно поговаривали арестанты, подтвердилось. Однажды утром – на вахте во время развода – старший нарядчик зачитал список тех, кому надлежит готовиться к отправке. Список был большой, и в нем – одним из первых – значилось мое имя.

В последний момент (когда этапируемые уже брели с вещами к воротам лагеря) я завернул в больницу к Левицкому. И вот какой произошел у нас разговор.

– Что ж, прощай, – проговорил, сдвигая брови, Костя. – Жаль, конечно. Нелепо как-то получилось. Главное – не вовремя.

– Нелепо, конечно, – сказал я, – хотя – как знать? Старый кореш мой, Никола Бурундук, говорил: «Что Господь ни делает – все к лучшему. Он больно бьет тех, кого сильно любит».

– Это какой же Никола? Тот, что был убит возле барака?

– Тот самый, – кивнул я.

– Ну, вот видишь, – скупо усмехнулся Левицкий, – видишь сам, какова цена этим изречениям? Да и вообще трудно, мой милый, рассчитывать на лучшее… Но все же имей в виду, старый уговор остается в силе.

Он пристально, остро, из-под нависших бровей глянул на меня, царапнул сощуренным глазом:

– Понимаешь? По первому сигналу… Мы надеемся.

– Но неизвестно ведь, куда нас теперь загонят, где мы окажемся.

– Не важно. Если в пределах стройки…

– Ладно, – кивнул я и спросил, понижая голос: – Скажи-ка, только честно. Эта ваша затея, по-твоему, реальна? Ты сам-то веришь в нее?

– А ты? – спросил он тотчас же.

Я молча пожал плечами.

– Со своими ребятами ты уже говорил? – поинтересовался Костя.

– Только с некоторыми – с самыми близкими друзьями.

– Люди надежные?

– Еще бы, – сказал я. – Но погоди, ты мне так и не ответил…

– Что я могу тебе сказать, – наморщился он. – Я же человек маленький, подчиненный. Все зависит от главного штаба, а он далеко. Но вообще, если хочешь, я считаю, что все реально. Вполне реально! Последний случай это как раз подтвердил.

Он придвинулся ко мне, глаза его блеснули мрачным юмором.

– Знаешь, сколько времени прошло от начала стрельбы до того момента, когда была объявлена общая тревога?

– Ну, черт его знает. Ну, сколько? – затруднился я. – Ну, вероятно, немного…

– Двадцать с лишним минут, – торжествующе объявил Левицкий, – почти полчаса! В штабном бараке, оказывается, все дежурные спали. И спал даже один из часовых на вышке. А другой часовой – смех, ей-богу! – растерялся, услышав пальбу, ничего не понял, стал звонить на вахту, а там тоже спят. Ты понимаешь? Спят как сурки… У них с вечера была грандиозная попойка – ну и вот.

– Но теперь, – возразил я, – все будет иначе. Новая метла чисто метет…

– Пустяки, – отмахнулся Костя, – люди везде люди. Обживутся, привыкнут, и все вернется на круги своя. Да и не такая уж эта метла новая! Прибывшие с комиссией мусора – старые северяне. Работали в Лабутнанге, в соседнем управлении. Нравы и привычки у всех у них одинаковые. Новый кум, как я уже выяснил, любит спирт… Стало быть, я ему буду нужен. А начальник лагеря – бабник. К этому мы тоже ключи подберем. Для почина, конечно, придется подсунуть ему Вальку…

– Д-да, Валька, – я вздохнул тягуче, – хорошая баба. Жалко ее… Где она, кстати?

– На главном складе. Сбегай – может, еще успеешь повидать.

На мгновение с какой-то сосущей, сладкой тоскою представил я себе эту женщину, ее дыхание, запах ее кожи. Метнулся было к двери… Но тут же понял: нет, нельзя! Лучше уйти так – не видя ее. Иначе потом воспоминание о ней не даст мне житья – одолеет в пути, заломает.

– Передай ей привет, – сказал я. – Пусть не забывает! И всем остальным передай тоже. Всем вашим: Оболенскому, и Бороде, и Вите. Хотя Витя и не терпит меня… Я, между прочим, так и не понял: за что? И сейчас не понимаю. Что он, собственно, против меня имеет?

– Да нет, – устало сказал Левицкий, – он не против тебя – он вообще против всех блатных. Не любит их, что ж поделаешь? Но к тебе он за последнее время как раз неплохо стал относиться. Особенно после того, как я ему показал твои стихи.

– Какие стихи?

– Ну, те, которые ты в тетрадку переписал. Помнишь?

Когда-то я, валяясь в больнице, действительно решил записать для памяти несколько новых стихотворений. Выпросил у Левицкого тетрадку. И потом, уходя, забыл ее, оставил на тумбочке в своей палате. Развернувшиеся затем события были столь катастрофичны и стремительны, что мне вообще стало не до стихов. Теперь, вспомнив о них, я проговорил небрежно:

– Чушь это все, старик, мура. Хотя, конечно… Слава богу, что хоть Вите понравились.

– Не только Вите, но и мне, – ответил он веско. – Не прибедняйся, пожалуйста! Там есть запоминающиеся вещи, особенно среди миниатюр. Тебе вообще удаются лирические пейзажи. Ну, вот, например.

И он процитировал строки: «Выемка. Трещат морозы. След копытный – поутру… Видно, ночью ходят козы греться к нашему костру». Или вот еще: «Мгла смотрит на мою планету. И в оперении рассвета трепещут и звенят стволы трех сосен тонких, словно это – три с Марса пущенных стрелы!» Ей-богу – неплохо. Так что не пижонь, не кощунствуй.

Он умолк. И потом:

– Тетрадочку я сберег… возьмешь?

– Не знаю, – сказал я, – на штрафняке будет шмон – все равно ведь отберут. А впрочем, давай! Пригодится в дороге на курево.

– Ну нет, – заявил он. – Если так, я