настоящим раем — никакой полиции, никакой глупости, никаких налоговых вымогательств, никаких разногласий. Париж управляется без всего этого — все идет как по маслу. Вот бы было хорошо, если бы всегда оставалось именно так! Это настоящее чудо...»
А теперь?
Франция управлялась «правительством борьбы», как оно само себя называло, задачей которого было не допустить в стране подлинной республики. Все республиканцы на государственной службе были заменены монархистами, в большинстве случаев старыми чиновниками Наполеона III. Мэры городов уже не избирались, а назначались. Запрещена была продажа газет на улицах. На вершине Монмартрского холма, где еще так недавно прозвучал набат, возвестивший провозглашение Коммуны, предполагалось воздвигнуть храм Сердца Иисуса с приделом святого Игнасия — в честь Игнасия Лойолы, основателя ордена иезуитов.
А тридцать пять тысяч человек, ставших жертвами версальской расправы с коммунарами? А сто тысяч парижских рабочих, исчезнувших из квартир в эти дни?..
Ярость и тоска в сердце — вот все, что осталось писателю Жюлю Верну в расцвете его таланта и славы. Он даже не мог воскликнуть вместе с тем же Курбе: «И все же я считаю за честь, что принадлежал к Коммуне!..»
В эти жестокие для него годы Жюль Верн не раз думал о том, чтобы эмигрировать из Франции, покинуть ее, как, вольно или невольно, сделали его друзья — Элизе Реклю, Паскаль Груссе, Луиза Мишель. Но все же слово «родина» значило для него значительно больше, чем запись о подданстве в соответствующей графе заграничного паспорта. И он нашел другой путь: он эмигрировал в другую Францию и в другой мир — мир «необыкновенных путешествий», в котором протекла вся его жизнь: с рубежа семьдесят первого года и до дня его смерти.
Это был мир его славы и его одинокого счастья, которое стало счастьем многих миллионов читателей. В этом вымышленном и прекрасном мире, где добро всегда побеждало зло, где жестокости реального мира, всегда, хотя и смутно просвечивающего сквозь полупрозрачные ткани романтического повествования, противопоставлялся еще более реальный мир завтрашнего дня.
Он писал об этом мире, пробиваясь сквозь тиски политической и социальной цензуры, сквозь невнимание своих современников, сквозь непонимание друзей...
Через тридцать лет, всего за год до смерти, старый, уже слепой писатель так сказал о грядущем дне:
«Двадцатый век создаст новую эру. Еще немного времени, и наши телефоны и телеграфы покажутся смешными, а железные дороги — слишком шумными и отчаянно медлительными... Водопады дадут вшестеро больше двигательной энергии... Одновременно разрешится проблема воздухоплавания. Дно океана станет предметом широкого изучения и целью путешествий... Настанет день, когда люди сумеют эксплуатировать недра океана так же, как теперь золотые россыпи. Моя жизнь была полным-полна действительными и воображаемыми событиями. Я видел много замечательных вещей, но еще более удивительные создавались моей фантазией. И все же я чувствую, что слишком рано мне приходится завершить свой земной путь, сердце мое полно грусти, что нужно проститься с жизнью на пороге эпохи, которая сулит столько чудес!»
1
Жюль-Габриель Верн родился 8 февраля 1828 года в старинном городе Нанте, одном из крупнейших портов Франции, лежащем на берегу полноводной Луары, в пятидесяти километрах от ее устья.
Нант — город кораблестроителей и мореходов, судовладельцев и купцов, ведущих заморскую торговлю. Аристократию города составляли надменные потомки работорговцев и плантаторов, владевших некогда почти всей Вест-Индией. Прочие жители — матросы, рыбаки, плотники, канатные и парусные мастера — также тесно связаны с морем. Оно не видно из города, но дыхание его чувствуется на всех улицах — ив богатых и в бедных кварталах.
Мальчик вырос на острове Фейдо, расположенном на середине реки. Остров был похож на огромный каменный корабль, плывущий вниз по Луаре, между набережными, носящими имена адмиралов, мореплавателей, корсаров и полководцев. В «носовой» части этого плавучего острова зеленел крохотный садик, называвшийся «Маленькая Голландия», где росли все тропические растения, которые могли выдержать влажный и ветреный климат Нижней Луары. На «корме» разместился небольшой рыбный рынок. С углового балкона дома, где жила семья Жюля, выходившего на главную улицу острова, — Рю Кервеган — можно было видеть весь «корабль», четыре горбатых моста, соединяющих его с материком, городские кварталы на севере и зеленые луга заречья. Из слухового окна на чердаке вид был еще более широким, и мир казался безграничным.
В просторном восьмиугольном зале первого этажа мальчик видел два больших портрета, висящих по бокам камина: Франсуа Гильоше де Лапейрера, нормандского навигатора, и Александра Аллот де ля Фюйе, судовладельца из Нанта, — своих предков. И снова они напоминали ребенку о широком море, о безбрежном океане, разделяющем и соединяющем далекие материки.
Для мальчика, уроженца большого портового города. Рю Кервеган, идущая вдоль всего «плавучего острова», казалась капитанским мостиком, а позиция у слухового окна — «вороньим гнездом» на вершине мачты. Со сладким шуршанием протекали вдоль каменных бортов «корабля» воды Луары, медленно проплывали рыбацкие лодки с квадратными парусами, вдали виднелись океанские корабли, уставшие от плаваний в дальних морях и ошвартовавшиеся прямо у набережных...
Веснушчатый мальчик, русый и светлоглазый, сын адвоката мэтра Пьера Верн и Софи Верн, урожденной Аллот де ля Фюйе, с детства любил наблюдать жизнь большого порта. На набережной де ля Фосс, усаженной магнолиями, разгружались океанские парусники, совершавшие рейсы в Вест-Индию и на гвинейский берег. В те годы целый флот в две с половиной тысячи судов был приписан к Нантскому порту. На пристани грудами возвышались бочонки с ромом, мешки с кофе и какао, связки сахарного тростника. Бородатые матросы продавали любопытным горожанам ананасы и кокосовые орехи, торговали канарейками, попугаями, обезьянами. Маленький Жюль читал названия кораблей: «Сирена», «Милая Роза», «Павлиньи перья», «Морская раковина», «Чудесные яблоки»...
Мальчик был предприимчив. Он исчезал из дому, чтобы, смешавшись с группой рыбаков, слушать с широко раскрытыми глазами старые нантские легенды: о бретонском мальчике Жаке Кассаре, ставшем великим мореплавателем, или о Жиле де Лаваль — Синей Бороде, который за свои преступления был сварен в масле вблизи своего замка, расположенного в окрестностях города. Лето маленький Жюль проводил на даче в Шантеней, пригороде Нанта. Океанские парусники, отчаливавшие от пристани, беззвучно проплывали мимо. Иногда мальчик видел таинственные «пироскафы» — паровые корабли, которые мчались против течения и ветра, словно катясь на своих огромных колесах...
Первое самостоятельное путешествие будущий писатель предпринял очень рано: в одиннадцатилетнем возрасте.
Летним утром 1839 года, сложив в маленький парусиновый мешок немного одежды, несколько книг и две пригоршни сухарей — «настоящих морских галет», — Жюль прокрался через спящий дом и кружным путем выбрался на большую дорогу. У
