дружески взяв его за руку, ввел в этот яркий и удивительный мир.
9
Александр Дюма прожил большую пеструю жизнь. Он был человеком добрых намерений, большого, свободного сердца и демократических убеждений.
Его детство было овеяно отблеском революционного пламени, и он не мог забыть этого всю жизнь. Он принимал участие в июльской революции 1830 года. Потомок черных рабов, он сочувствовал освободительному движению во всех странах, ему были ненавистны рабство и национальное угнетение.
Но во всякой революции его привлекала больше внешняя сторона: знамена, факелы, баррикады революционные песни, а не ее социальный смысл. Революция была для него как бы продолжением бурных и неистовых религиозных войн XVII столетия между католиками и гугенотами или завершением блестящих наполеоновских походов по всем странам Европы.
Он принял деятельное участие в февральской революции 1848 года. В то время Дюма был командиром Национальной гвардии Сен-Жермена. В решающий момент восстания он появился в мундире на Королевском мосту в сопровождении четырех или пяти гвардейцев, выкрикивая слова команды и жестикулируя так неистово, как если бы он командовал целой армией. Он прибежал в палату депутатов как раз тогда, когда народ требовал свержения короля и изгнания Орлеанского королевского дома.
После перестрелки на бульваре Капуцинов, где было много убитых, Дюма в знак траура закрыл свой Исторический театр.
Спустя несколько недель он посадил перед зданием театра «дерево свободы». Оркестр Варнея, разместившийся на балконе, давал бесплатные концерты, и толпа танцевала на улице перед театром до четырех часов утра. Все это было точным воплощением того, как Дюма представлял себе революцию.
Он был другом Гарибальди и уже далеко не молодым человеком принял участие в его походах в Сицилию и Неаполь. Для Гарибальди и его «тысячи» эти походы были битвой за свободу и объединение родного народа, для Дюма — очередной роман приключений.
Но внешняя пышность и пестрая мишура, в которую он так по-детски любил рядиться, не должны заслонять от нас подлинного лица писателя. Торжественные приемы, витиеватые речи, обильные обеды, встречи с великими мира сего, суды с издателями, ссоры с сотрудниками — все это лишь забавляло Дюма, льстило его самолюбию, но занимало очень малую долю в его жизни.
Александр Дюма становился самим собой лишь за письменным столом, перед стопкой разноцветной бумаги, с гусиным пером в руках.
Сколько образов теснилось в его голове, сколько героев толпилось около него, сколько эпитетов, метафор и метонимий висело на кончике его пера! И все они жаждали освобождения, мечтали воплотиться в строки и страницы каллиграфически написанной рукописи.
Как бы ни был сам Дюма угрюм, мрачен, он преображался, когда брал в руки перо.
«Мои самые безумные фантазии часто рождаются в мои самые пасмурные дни, — говорил он. — Вообразите себе грозу с розовыми молниями...»
Самым большим счастьем для него было играть роль провидения, судьбы — фортуны, как выражались в те дни, — по отношению к своим героям. Ведь он мог одного сделать счастливым, другого — несчастным, обогатить одного и разорить другого, отдать неожиданно бедному юноше женщину, которую он любит.
Он распоряжался жизнью и смертью своих персонажей, хотя порой они вырывались из-под его власти и он никак не мог предвидеть те поступки, которые они совершат помимо его воли. Но перо всегда послушно и даже раболепно следовало за ними, так как писатель хорошо знал, что если созданные им люди вырвались из-под его власти, то роман удался!
Он любил своих героев и почти верил в их существование.
Однажды Александр Дюма-сын застал своего отца в слезах.
— Что случилось? — спросил молодой человек. — Какое-нибудь несчастье?
— Портос умер, — ответил писатель, — я должен был принести его в жертву.
Как мудрый и умелый советчик, он убеждал своих неблагодарных блудных героев покинуть стезю порока и вернуться в отцовский дом. Он гипнотизировал читателя, одевая их то в королевскую парчу, то в лохмотья нищего.
Он открыл поистине магические возможности романа, неизвестные до него.
Когда он работал над романом «Виконт де Бражелон», его спросили, чем он надеется поддержать интерес к новому роману.
— Как — чем? С сыном случится все то, что случилось с его отцом.
Несмотря на упреки современников, часто справедливые, на снисходительное — сверху вниз — отношение историков литературы, относящих Дюма к писателям «второго ранга», он все-таки остался жить — и сейчас жив не менее, чем сто лет назад. Его пыл и одушевление стали бессмертными, так как он смело и щедро награждал ими своих героев. «Этими качествами — известно, с какой беспечной откровенностью я говорю о себе, — этими качествами я обладаю в совершенстве...»
Несмотря на окружающую его фантастическую пышность, он по-настоящему жил только в своих книгах.
В конце жизни, вспоминая пройденный путь, люди обычно жалуются на то, что не успели воплотить в жизнь свои мечты, сделали слишком мало. Александр Дюма, умирая и подсчитывая итоги жизни, сетовал, наоборот, на то, что сделал чересчур много лишнего, что слишком много сору среди его жемчужин...
Конец жизни Дюма был печален: он скрывался ог кредиторов, прятался на даче своего сына.
Парижский толпа, когда-то чтившая его, как полубога, стала его забывать. Появились новые литературные кумиры. Это была эпоха Второй империи, диктатура Наполеона III, которого Виктор Гюго назвал Наполеоном Малым.
Новое литературное направление с предельной откровенностью выражало идеал империи, олицетворяя его в непойманном преступнике и полицейском сыщике.
Властителями дум парижской черни стали Понсондю Террайль и Эмиль Габорио. В их произведениях уже не было и намека на правду или искусство. Но в этом не нуждались авторы, и не этого искали их читатели...
А Дюма, постаревший, обрюзгший, продолжал писать о благородных мушкетерах, о пленительной храбрости людей, готовых отдать жизнь за родину, за идею, за товарищей... Салонным плебеям и рыночным аристократам империи все это казалось нелепым анахронизмом.
И вот прошло столетие, забылись имена сановников Наполеона III; никто, кроме историков литературы, не помнит Понсона дю Террайля и Габорио. А Дюма жив и сейчас, жив почти как наш современник! Неужели мы когда-нибудь забудем очаровательного и легкомысленного д’Артаньяна, благородного Атоса, хвастливого и храброго Портоса, рассудительного Арамиса? Разве когда-нибудь изгладится из нашей памяти справедливая и жестокая месть графа Монте-Кристо, вероломство его врагов? А герои его второй трилогии? А благородный и храбрый Робин Гуд?.. Он друг юношей и девушек всего мира и всегда готов вступить с ними в дружескую беседу, достаточно лишь снять с полки одну из его книг — а их столько, что можно
