повторения. Как и во Франции, в России приближающаяся революция будет результатом разрушительной работы, которую ведет международная «секта», или, как позже сформулирует И. А. Ильин, «мировая закулиса»[159].
Поскольку в письмах к Разумовскому речь идет о народном образовании, то Местр касается в первую очередь средств и сил, способных противостоять «секте» в этой области. Главную опасность Местр видит в том, что «в России негласно принято смотреть на нравственность, как на нечто совершенно отдельное и независимое от преподавания»[160].
Этот ложный взгляд является проводником «сектантских» идей, направленных на разрушение государства. Разрушительная сила лишь удваивается, когда преподавание наук осуществляется среди народа, неспособного к научному знанию. «Кто знает, например, созданы ли русские для науки?» – этот риторический вопрос позволяет провести важную для автора параллель между Россией и Римом:
Римляне ничего не смыслили в искусствах; никогда не было у них ни живописца, ни ваятеля, еще менее математика <…> Однако, мне кажется, что римляне имели довольно важное значение в мире, и нет такого народа, который подобным значением не мог бы удовольствоваться[161].
И далее:
Русские могли бы быть первым народом на свете и не иметь при этом ни малейших способностей к естественным наукам[162].
Проводимая Местром параллель между Россией и языческим Римом актуализирует концепцию «Москва – Третий Рим», точнее, ее позднейшие отголоски. Напомним, что в этой восходящей к началу XVI века идеологической доктрине было заложено два момента: религиозный – Москва после падения Константинополя наследует его политическое значение и имперский – московские князья признаются потомками римских императоров. Последний аспект, как показали Ю. М. Лотман и Б. А. Успенский, сохранял свою актуальность в Петровскую эпоху, где Петербургу приписывалась Петром роль второго Рима[163].
Исходя из мысли, что «вся новая цивилизация истекла из Рима» и что там, «где останавливается римское влияние, останавливается также и цивилизация», Местр исключает византийское наследие из истории цивилизации. Характерно, что в одном ряду у него оказывается крещение Руси, принятое от Византии, и монголо-татарское иго, искусственно остановившие развитие России. Страна и ее народ потеряли время, и надо стараться его наверстать, но при этом не стоит спешить. Более того, торопливость, являющаяся, по Местру, чертой русского национального характера, может сыграть плохую службу:
Время, говорит персидская пословица, отец чудес. Оно первый министр всех Государей. С ним они все совершают, без него – ничего. Русские, однако им <sic!> презирают и никогда не хотят ждать. Обиженное время над ними смеется[164].
Распространение научного знания не может стать результатом поспешного составления учебных программ, не соотносящихся с национальным характером и национальными потребностями. Еще менее науки могут быть занесены извне:
Петр I скорее остановил, чем подвинул дело, воображая, что наука – растение, которое можно искусственно вывести, как персик в теплице[165].
Не ученые формируют в народе потребность в научном знании, а свойственная народу потребность в науках, если таковая имеется, формирует ученых в своей среде:
Ученые общества образуются сами собою, и все участие правительства ограничится оформлением и узаконением их.
Результатом спешки в сомнительном деле распространения наук является осуждаемая Местром галломания русских дворян, охотно вручающих воспитание юношества случайным иностранцам-учителям:
Не имея ни любви, ни уважения к стране, без связей домашних, гражданских или религиозных, они смеются над теми непрозорливыми русскими, которые поручают им все, что есть дорогого у них на свете, они спешат набрать довольно золота, чтобы привольно зажить в другом месте, и, обманув общественное мнение кое-какими публичными опытами, которые истинным судьям представляются жалкими образцами невежества, возвращаются на родину, чтобы издеваться над Россиею в дрянных книжонках, которые Россия еще покупает у этих же бездельников, – пожалуй, даже переводят их[166].
Под этими словами Местра могли бы подписаться адмирал А. С. Шишков и его сторонники. Однако на этом совпадение их позиций заканчивается. По Шишкову, основу национального воспитания и образования должен составлять церковнославянский язык. По мнению Местра,
церковный язык, без сомнения, прекрасен, но бесплоден и не произвел ни одного хорошего сочинения[167].
В качестве альтернативы Местр предлагает ввести преподавание на латыни. Впрочем, главный объект полемики Местра в данном случае не Шишков, который, в общем, не ратовал за распространение наук в России, а Сперанский с подготовленным им указом от 6 августа 1809 года об экзамене на чин, который активно обсуждался и критиковался в обществе. С точки зрения Местра, «места в судебном ведомстве не требуют ученой подготовки» и вообще «в России нет ничего такого, что бы делало науку необходимою»[168]. Дело не только и даже не столько в галломании, сколько в более опасном влиянии германских университетов, через которые в Россию идут идеи протестантизма в виде множества сект, наибольшую опасность из которых представляют иллюминаты.
Эта в сущности единая, хотя в то же время и многообразная секта окружает Россию или, вернее, проникает в нее со всех сторон, подкапывается даже под ее основания[169].
Единственное надежное средство противостоять этой угрозе – доверить воспитание юношества иезуитам. Если до этого момента позиция Местра почти полностью совпадала с позицией русских консерваторов, которые скоро объединятся в общество «Беседа любителей русского слова» вокруг Шишкова, и предвосхищала позднейшее появление славянофильства, то его открытое предложение передать воспитание русского юношества в руки иезуитов с прозрачно просматривающейся за этим перспективой введения католичества в качестве официальной религии в России резко отделяло Местра не только от консервативно-патриотических кругов, но и от большинства общественных и политических деятелей, в число которых Местр, по-видимому, не включал А. К. Разумовского. Министр просвещения в этом отношении был наиболее подходящей для него фигурой. Во-первых, от него, как от влиятельного лица, многое зависело. Во-вторых, сам он – человек широкого европейского образования, в равной степени увлекавшийся и просветительским рационализмом, и масонской мистикой, враг Сперанского, не лишенный симпатий к иезуитам и при этом явно симпатизировавший русским консерваторам (через год он будет членом шишковской «Беседы любителей русского слова»), – не имел какого-то определенного мировоззрения. Даже релятивизм взглядов Разумовского не был вполне устойчивым, что вселяло в Местра надежду превратить его в своего союзника.
Главным аргументом, который Местр выдвигает в пользу иезуитов, – это их преданность престолам вообще, и русскому престолу в особенности.
Иезуиты – это сторожевые ваши псы, оборони Бог их гнать. Если вы не хотите, чтоб они кусали воров, это ваше дело, но по крайней мере пусть они бродят вокруг домов ваших, и когда нужно, будят вас, прежде чем воры успеют выломать двери или влезть в окна[170].
Местр высоко оценивает
