упразднение иезуитов, то Французская революция была бы невозможной» (VIII, 269). Таким образом, Россия, открывая двери иезуитам, страхует себя от революции во главе с новым Пугачевым, но уже окончившим университет (VIII, 298).
* * *
Положение Местра при русском дворе до 1812 года было непростым. Помимо скудного материального содержания и разлуки с семьей, он, формально оставаясь подданным Франции, в любой момент мог быть затребован Наполеоном. При этом Александр I как союзник Наполеона не имел никаких законных оснований отказать в его выдаче. В письме к кавалеру И. А. де Росси от 13 (26) марта 1810 года Местр писал:
Единственное предположение, приводящее меня в ужас до такой степени, что даже страшно подумать, заключается в том, что император Франции может потребовать моего возвращения вместе с сыном, ведь, несмотря на все мои усилия, я остаюсь просто-напросто французом.
И далее в том же письме:
Предположим, что Наполеон меня потребует и Александр на это скажет: «Я не могу удерживать чужого подданного». Что делать? (XI, 436–437).
Видимо, и Александр, не исключая такой возможности, предпочитал держаться в стороне от сардинского посланника. Об этом, в частности, свидетельствует запись Местра, сделанная в январе 1809 года:
При дворе император проходит мимо меня. Он скользит как капля воды по навощенной крыше. Я ловлю вежливое: «Как поживаете? – Очень хорошо, Сир»[174].
По мнению Ф. Вермаля, холодность царя объяснялась еще тем, что Местр после неудач Наполеона в Испании открыто говорил о необходимости разорвать союз с французами, не одобрял встречу императоров в Эрфурте и высказывался против Русско-шведской войны за Финляндию[175].
К началу 1812 года отношение царя к сардинскому посланнику меняется. 13 (26) февраля Местр записал в дневнике: «Граф Толстой, обер-гофмаршал, сделал мне важное предложение от имени Его Императорского Величества»[176].
Речь шла о том, чтобы «стать во время войны, которая кажется неизбежной, редактором всех официальных документов (как публичных, так и секретных), исходящих непосредственно от него» (XII, 91).
На следующий день, 14 февраля, Местру было сказано, что «все его идеи одобрены»[177]. 5 марта вечером, с 8 часов до 9 часов 45 минут, на квартире Н. А. Толстого состоялась неофициальная встреча Местра с царем. Встреча носила почти конспиративный характер. На ней Местр согласился, не покидая своей службы, редактировать для царя государственные бумаги. При этом он особо оговорил, что не сможет «иметь секретов от короля Сардинии», на что Александр ответил: «Я никогда не потребую от Вас ничего, что могло бы поставить Вас в неловкое положение» (XII, 96).
Местр был обольщен настолько, что полагал себя едва ли не главой российского Министерства иностранных дел. Во всяком случае, в связи с этим он испытывал некоторую неловкость по отношению к Н. П. Румянцеву, официально занимающему эту должность. Сразу после секретной аудиенции Местр поделился своими опасениями с Толстым, в частности, тем, что вызовет недовольство канцлера, так как может показаться, что он будет делать его работу. На это Толстой ответил:
Этот человек должен валяться у вас в ногах <…> Его работу за него будет делать другой, который при этом не сможет занять его место (XII, 96).
Разговор с самим Румянцевым у Местра состоялся 17 марта, в день отставки Сперанского. Речь, правда обтекаемо, шла о том, чтобы Местр перешел на русскую службу:
Он мне сказал, что часто имел беседы с Его Величеством о том, как меня заполучить, но император ему всегда отвечал, что я не соглашусь. Я со своей стороны добавил, что Его Величество выразил мои истинные чувства и что пока существует Савойская династия и нуждается во мне, я не перестану ей служить[178].
Румянцев, явно по поручению Александра I, предложил договориться с сардинским королем, чтобы тот отпустил Местра на русскую службу: «Это можно устроить надлежащим образом, если попросить Вас у его Величества короля Сардинии». Это предложение, сколь бы заманчивым оно на первый взгляд ни казалось Местру, уязвило его самолюбие:
Я и вообразить себе не могу, чтобы один государь мог предложить другому уступить ему подданного, не спросив согласия последнего (XII, 96–97).
Итак, оставаясь на службе у сардинского короля[179], Местр фактически начинает служить русскому царю. Вопрос о его реальной роли на этой службе по-разному оценивается исследователями. Ф. Вермаль очень высоко оценивал роль Местра при особе царя и даже главу в своей книге «Жозеф де Местр, эмигрант» назвал «Ж. де Местр, министр царя». По его мнению, царь видел в Местре пророка, что соответствует восточной культуре вообще:
Не следует забывать, что мы в России, то есть в Азии. Необходимо отрешиться от нашей европейской ментальности и нашей любви к разуму. Более того, надо вспомнить, что Александр I с его непреодолимой нерешительностью, подозрениями и т. д. был человеком двуличным. Кроме того, он был жертвой острого кризиса мистицизма[180].
Таким образом, по мнению французского исследователя, склонность Местра к пророчествам, совпавшая с пророческими ожиданиями царя, обусловила кратковременное, но сильное влияние его на Александра I. Р. Триомф, соглашаясь с такой трактовкой, добавил, что, вероятно, царь «мог рассчитывать получить от савояра некоторые практические сведения о польских иезуитах и французских монархистах»[181]. Более поздний исследователь Б. Микель, не склонный преувеличивать роль Местра при русском дворе, считал, что «Александр I нанял его в военных обстоятельствах за его образ мыслей»[182]. Царя привлек «аристократический дух» идей Местра, не лишенный «легкого безумия», свойственного Крестовым походам, сродни которым были антинаполеоновские войны. А. Н. Шебунин, писавший значительно раньше Микеля, также не преувеличивал роль Местра, но считал, что консерватизм сардинского посланника стал не причиной интереса к нему царя, а, наоборот, причиной быстротечности этого интереса:
В предстоявшей борьбе, где требовалось широкое воздействие на Европу, при том на все классы ее населения, нужны были люди с менее крайними взглядами, более гибкие и готовые на «сделку с XVIII веком».
Роль Местра при русском царе в 1812 году Шебунин свел к «проекту о Польше и другим документам, связанным с польскими и иезуитскими делами»[183]. Между тем источники дают возможность выявить эту роль более детально.
* * *
Приближающаяся война с Наполеоном изначально мыслилась как война против революционной Франции. В этом смысле идеи Местра упали на подготовленную почву. Александр I одобрил записку Местра и попросил его через А. Н. Голицына «написать остальное» (XII, 81), то есть те отрывки о России, над которыми Местр уже работал по просьбе того же Голицына. Но теперь у него появился еще более высокопоставленный заказчик. Так были написаны «Четыре главы о России», датированные 16 декабря 1811 года: «О свободе», «О науке», «О религии», «Об иллюминизме». Три первые касаются внутреннего положения России, последняя рассматривает ее как часть Европы,
