Ознакомительная версия. Доступно 32 страниц из 213
Также известный нам историк Юрий Жуков усмотрел в докладе Маленкова и речи Берии некую скрытую борьбу между «ястребом» Берией и чуть ли не «голубем» Маленковым. Однако и это, конечно, не так! Да, Берия сказал, что США «боятся мира больше, чем войны, хотя нет никакого сомнения в том, что, развязав войну, они только ускорят свой крах и свою гибель». Но из чьих же уст, если не из уст главы советского атомного проекта Америка должна была услышать вполне уместное предупреждение относительно неуместности силовых авантюр против СССР?
Речь Берии была велика. Однако и доклад Микояна был огромен. Причём, при всей его загруженности цифрами, он и сегодня читается как поэма – так соблазнительно выглядели в нём перспективы, открывающиеся в СССР не только для рядовых едоков, но и для привередливых лакомок.
Объём доклада Булганина (к слову, весьма пресного) тоже был вряд ли меньшим, чем у Берии. Да и по живости речь Берии была отнюдь не исключением. Екатерина Фурцева – тогда секретарь Московского горкома партии – выступала весьма ярко и говорила, например, так:
«О какой критике и самокритике может идти речь, скажем, в Физическом институте Академии наук СССР, где 102 работника состоят в родственных отношениях, причём часть из них находится в непосредственном подчинении друг у друга?»
Фурцева же рассказала о таком случае… 31 мая 1952 года в Министерство речного флота СССР поступило письмо из Госснаба СССР с просьбой о продвижении важного груза. 5 июня соответствующий главк подготовил ответ и передал его на подпись заместителю министра Вахтурову. Через шесть дней ответ вернулся в главк с визой Вахтурова: «Освежите»…
Под смех зала Фурцева рассказывала:
– Письмо «освежили», поставили 4 новые визы и вновь направили к замминистра…
Однако Вахтуров вновь вернул его, теперь уже через восемь дней, с припиской: «Написано слабо».
– Письмо «усилили», – продолжала рассказ Фурцева, – поставили 5 новых виз, но через пять дней письмо вернулось перечёркнутым.
А 30 июня на новом варианте появилась виза Вахтурова: «Заместителю начальника главка т. Соловьеву. Мною сообщено о принятых мерах в Госснаб по телефону и письмо посылать не будем».
– Таким образом, – резюмировала Фурцева, – понадобилось тридцать дней бесплодной переписки, в то время как вопрос можно было решить в течение нескольких минут…
Особо же я остановлюсь на первой из произнесённых на съезде речей Сталина. Нет-нет, «продвинутые» «россиянские» «историки» могут не волноваться – я не зарапортовался. Формально Сталин на съезде выступил один раз – 14 октября. Однако съезд ещё до этого услышал фактически сталинскую речь в исполнении его многолетнего помощника и секретаря А.Н. Поскрёбышева.
На первый взгляд, речь Поскрёбышева была посвящена хотя и важному, но частному вопросу – необходимости укрепления партийной и государственной дисциплины. Но пусть читатель сам судит, только ли об этом говорил заведующий особым сектором ЦК ВКП(б)… И говорил ли он это сам, от себя, или его устами говорил Сталин.
Итак:
«Есть у нас, к сожалению, среди партийных и советских работников (заметим, что хозяйственные работники здесь не упомянуты. – С.К.) такие, которые почему-то уверены в том, что законы обязаны исполнять не они, а кто-то другой, а что они сами могут обходить законы, нарушать или применять их по своему усмотрению по принципу: «Закон, что дышло, куда повернул, туда и вышло». От такого весьма странного понимания законов всего один шаг к… преступлению. <…> Иные руководители почему-то считают, что критиковать дозволено только своих подчинённых, а подчинённые, видите ли, не вправе критиковать своё начальство. Это… ничего общего не имеет с партийностью. Руководитель…, ограждающий себя от критики, заведомо роет пропасть между собой и массами <…>.
Критика и самокритика – это мощная сила, способная делать чудеса, если ею умело пользоваться, если она применяется честно, открыто, по-большевистски. <…>.
Критику и самокритику не уважают лишь люди с нечистой совестью, это либо нарушители партийной и государственной дисциплины, либо презренные трусы, либо жалкие обыватели, недостойные носить высокое звание члена партии…»
Конечно же, сам Поскрёбышев ничего подобного по своей инициативе сказать не смог бы! Он ведь выступал не на районном или областном партийном активе, а на долгожданном высшем партийном собрании всего Советского Союза, перед всей коммунистической «головкой» планеты, в присутствии самого Сталина!
Поскрёбышев никогда и ни в чём не мог проявлять сколько-нибудь серьёзной инициативы даже не в силу каких-то своих личностных качеств. Поскрёбышев никогда и ни в чём не мог проявлять сколько-нибудь серьёзной инициативы просто потому, что если бы он однажды на это и отважился, то всё равно все сочли бы, что инициатива исходит от товарища Сталина, а Проскрёбышев – не более чем исполнитель.
Так что это говорил, конечно же, Сталин. Но если бы это сказал он сам, то эффект был бы не только оглушающим, но и не тем, которого Сталин добивался. Ведь это было ещё не всё, что сказал он устами Поскрёбышева, ведь дальше следовали ещё более грозные, весомые и значительные слова:
«Имеются… случаи, когда некоторые вельможные чиновники, злоупотребляя своей властью, учиняют расправу за критику, прямо или косвенно подвергают подчинённых репрессиям и преследованиям. (Далее выделение мое. – С.К.) Но всем известно, как строго карает таких вельмож наша партия и её Центральный Комитет, не считаясь при этом ни с чинами, ни со званиями, ни с прошлыми заслугами…»
Мог ли это сказать Поскрёбышев – всегда подчеркнуто скромный, подчеркнуто незаметный и подчеркнуто несамостоятельный человек, в публичной обстановке в зале, где во всём блеске и великолепии чинов, мундиров и наград был собран весь партийный цвет страны?
Нет, конечно! Говорил это Сталин. Но говорил так, чтобы при всей грозности и серьёзности предупреждения оно не было воспринято как предвестие новых крупных чисток в партийно-государственном руководстве и аппарате.
Устами Поскрёбышева Сталин не угрожал, не пугал. Он предупреждал. Но предупреждал всерьёз и, как всегда, – по-сталински. То есть, во-первых, предельно сдержанно – потому он и поручил сказать то, что было сказано, другому. Во-вторых – весомо.
И можно было не сомневаться, что вся шкурная «партоплазма» – и сидящая в зале, и орудующая вне его стен – поняла Сталина верно.
Да и как она могла его не понять, если Сталин говорил на эту тему уже не в первый раз. И даже не во второй… Так, 13 апреля 1928 года на совещании актива московской организации ВКП(б) он отдельный раздел доклада посвятил самокритике, сказав, в частности, вот что:
Ознакомительная версия. Доступно 32 страниц из 213
