Ознакомительная версия. Доступно 42 страниц из 276
реальностью, и призывал к тому же Булгакова: «…продолжаю думать, что надежда на загр. отпуск – надежда совершенно безумная. Да, вот именно, – „кто поверит?“ 〈…〉 думаю, рассуждение там такое: писал, что погибает в нужде, что готов быть даже театральным плотником, – ну вот, устроили, получает чуть не партмаксимум. Ну, а насчет всего остального – извините!»[131]
6
В это лето в Москву приехал Е. И. Замятин. После перипетий 1929–1930 годов он находился в том самом положении, в котором Булгаков был год назад (и к которому теперь как бы приблизился заново); еще 15 июля 1929 года Замятин писал Булгакову: «Как Вам известно – пьес я больше не пишу», а через год, 25 октября 1930 года, иронизировал: «К Вам – как к режиссеру и мастеру драматургии – направляю молодую драматургшу…» (оценивая этими словами полученную Булгаковым после мартовского письма возможность заниматься режиссурой и инсценировками; сам он в том же письме подписывается: «бывший писатель, а ныне – доцент Ленинградского кораблестроительного института»). Летом 1931 года Замятин так же, как год назад Булгаков, обдумывал решительные шаги.
За помощью он вновь обратился к Горькому (он был в Москве с июня) и 3 июня 1931 года писал жене в Ленинград: «Крючков уверял, что вопрос – дней. Послезавтра, вероятно, поеду на дачу к старику – ему лучше»; 14-го он побывал у Горького и 16-го сообщил Людмиле Николаевне, что «были только свои да Александр Николаевич (Тихонов. – М. Ч.)», что Горький «был очень любезен», «взялся хлопотать и сегодня или завтра мое письмо „в собственные руки“; важное добавление: Горький «просит подумать» и на другой день снова – «просит передумать». «С Михаилом Афанасьевичем, – сообщил Замятин, – пока только созванивался; увижусь, вероятно, только завтра». 29 июня, не дождавшись решения своего дела, Замятин собрался было уезжать домой, в Ленинград, но секретарь Горького П. Крючков удержал его, обещая скорых известий. Так он пробыл в Москве почти все лето, и 9 июля писал жене: «Если еще застряну – конечно, приезжайте: устроить жилье нетрудно, хотя бы у Мих[аила] Аф[анасьевича] (он сейчас один) или у вахтанговцев».
С Булгаковым он в это лето встречался не раз.
С. А. Ермолинскому запомнилось: специально, чтобы поговорить без свидетелей о письме Булгакова 1930 года (возможно, только тогда и прочитанном Замятиным), они втроем пошли в Парк культуры. Конечно, Замятин знал о втором письме, но речь, как помнится Ермолинскому, шла о первом. «Вы совершили ошибку – поэтому Вам и отказано, – говорил Замятин. – Вы неправильно построили свое письмо – пустились в рассуждения о революции и эволюции, о сатире!.. А между тем надо было написать четко и ясно – что Вы просите Вас выпустить – и точка! Нет, я напишу правильное письмо!» Но разница была в том, что ни в момент писания, ни в это лето у Булгакова, по-видимому, вовсе не было полного совпадения в целях и желаниях с Замятиным. Однако, надо думать, впечатление от того, как Замятин при содействии Горького получил вскоре положительный ответ на свое письмо, было оглушительным.
Замятин учел то, что сам он считал «ошибкой» Булгакова. Тон его письма был решительным, а просьба выражена совершенно определенно.
Он просил разрешить ему «временно, хотя бы на один год, выехать за границу – с тем, чтобы я мог вернуться назад, как только у нас станет возможно служить в литературе большим идеям без прислуживания маленьким людям, как только у нас хоть отчасти изменится взгляд на роль художника слова. А это время, я уверен, не за горами, потому что вслед за успешным созданием материальной базы неминуемо встанет вопрос о создании надстройки – искусства и литературы, которые действительно были бы достойны революции. 〈…〉 Свою просьбу о выезде за границу я мог бы основывать и на мотивах более обычных, хотя и не менее серьезных… Все эти мотивы – налицо: но я не хочу скрывать, что основной причиной моей просьбы о разрешении мне вместе с женой выехать за границу – является безвыходное мое положение, как писателя, здесь, смертный приговор, вынесенный мне, как писателю, здесь. Исключительное внимание, которое встречали с Вашей стороны другие, обращавшиеся к Вам писатели, позволяет мне надеяться, что и моя просьба будет уважена» (концовка имела в виду, возможно, не только Пильняка, недавно отпущенного в заграничную поездку, но и разговор с Булгаковым).
22 августа была закончена рукописная редакция пьесы «Адам и Ева»; в ближайшие недели заключен договор с Ленинградским драматическим театром на инсценировку «Войны и мира» Л. Толстого. На самого Булгакова не мог, надо думать, не подействовать тот факт, что ровно год спустя он вновь имел дело с инсценировкой – хотя бы и романа одного из своих великих учителей.
30 августа Булгаков пишет письмо Станиславскому, в котором объясняет, как «получил предложение от одного из театров написать пьесу о будущей войне», как «совершенно железная необходимость заставила меня предоставить» пьесу театру Вахтангова, что в данном случае ему весьма важно было отсутствие в договоре пункта о возвращении аванса в случае запрещения – непременного пункта мхатовских договоров («Я вечно под угрозой запрещения. Немыслимый пункт!»). «Я физически не имею возможности ждать до осени», – писал он и предлагал свою пьесу – «если только у Вас есть желание включить ее в план театра». «Повторяю: железная необходимость руководит теперь моими договорами».
Ранней осенью 1931 года Булгаков прочитал «Адама и Еву» дирекции Красного театра, и пьеса тут же была отвергнута ими – хотя и с большим смущением.
Примерно в это же время состоялось чтение пьесы в театре Вахтангова – по воспоминаниям Л. Е. Белозерской, в присутствии начальника Военно-воздушных сил Алксниса: «Он сказал, что ставить эту пьесу нельзя, т. к. по ходу действия погибает Ленинград». На том дело и закончилось.
Все лето 1931 года Булгаков работает над экземпляром «Кабалы святош» и 30 сентября посылает его Горькому со следующим письмом: «Многоуважаемый Алексей Максимович! При этом письме посылаю Вам экземпляр моей пьесы „Мольер“ с теми поправками, которые мною сделаны по предложению Главного Репертуарного Комитета. В частности, предложено заменить название „Кабала святош“ другим. Уважающий Вас М. Булгаков». Перемена заглавия (то, что такая инициатива исходила от Главреперткома, сам по себе поразительный факт – казалось бы, что Комитету защищать святош, обличенных заглавием?) во многом усложнила судьбу пьесы, как показало будущее.
Текст письма показывает, во всяком случае, наличие предварительной договоренности с Горьким – вообще активную включенность его в эту осень в судьбу пьесы. И действительно – 3 октября 1931 года приходит долгожданное разрешение на постановку: приоткрывается какой-то просвет в то самое время, когда, казалось бы, надеяться было не на что. Эти качели
Ознакомительная версия. Доступно 42 страниц из 276
