Он не воспринимал ее сопротивление всерьез. Напротив. Ее попытки отстраниться или отвергнуть его резкими словами не приносили ей никакой пользы. «Все напрасно! Так легко ты от меня не отделаешься»[170].
В то время как он был уверен в себе и делал все возможное, чтобы смягчить ее сердце, она колебалась между трезвым анализом, недоумением и борьбой с собственной непоследовательностью. Возможно, однажды она покажет ему строки, которые написала в многостраничном письме в форме личного дневника, а пока такие записи помогали ей разобраться в собственных мыслях, когда на сердце было особенно тяжело. Да, она считала его учителем, все более достойным уважения и почитания, затем заинтересовалась им как личностью, а потом влюбилась так, «как, наверняка, любили почти все люди, которые узнали тебя так, как я».
То, что она не убереглась от физической близости в Кохеле, «виноват ты и моя слабохарактерность, а возможно, еще что-то удивительное и непредвиденное для меня. Я не знала, как себе помочь, и до сих пор не знаю, как это сделать. <…> Иногда я чувствую себя очень одинокой, нет человека, для которого я бы что-то значила… Кандинский – чрезвычайно милый человек. Надеюсь, я не настолько сошла с ума, чтобы вообразить, что это любовь. <…> Если бы я только знала, что делать! <…> Проклятье! К черту все. <…> Ему нужен кто-то больше и сильнее. Я не могу такой стать, даже если захочу. <…> Либо все, либо ничего – нет ничего хуже, чем что-то наполовину. Я так больше не могу. Кандинский, оставь меня в покое!» В конце письма добавила: «Какой же я верблюд, как я изголодалась по его письмам. Чертовски»[171].
В одном из таких долгожданных писем говорится: «Я люблю тебя очень сильно, еще сильнее и в сто раз сильнее. В это нужно верить и никогда не забывать. И потом, для всех… мы друзья. А потом приходит время и показывает нам, где мы были правы, а где ошибались. <…> Не спрашивай себя сразу: А не любовь ли это? <…> Мне бы очень хотелось увидеть тебя хотя бы на полчаса!» А в другом письме после того, как она в очередной раз попыталась отдалиться: «Мысли [становятся] черными, и как мне приходится страдать. Мне кажется, что ты любишь меня слишком, слишком мало, а может быть, и вовсе не любишь». Дважды он пишет, с незначительной разницей в формулировке, как сильно она радует его своей близостью и как больно его ранит, мучает, когда отвергает его[172].
В начале зимнего семестра она почувствовала себя настолько загнанной в угол, что была готова даже отказаться от успехов в изобразительном искусстве и не записываться на курс к Кандинскому, а вернуться к обучению в школе Объединения художниц Анджело Янка, чей курс по рисованию голов в октябре 1901 года посчитала изнурительным и лишенным всякого смысла. Но нескольких часов занятий со старым учителем вызвали такое сильное разочарование и чувство застоя, что уже в декабре она вернулась на курс живописи Кандинского. Им обоим приходилось держать профессиональную дистанцию перед другими студентами.
Какого труда это стоило, и прежде всего Василию, свидетельствовало его предложение Элле повернуть ситуацию вспять и какое-то время общаться просто как хорошие друзья. Больше никаких секретов, ничего запретного в ее гостиничном номере, ни слова о любви. Он объяснял это следованием ее желанию, продиктованным только любовью к ней. Этот шаблон будет звучать рефреном в будущем: он приносит жертву, страдает из-за любви, но в конечном счете ответственность за все, что происходит, ложится на ее плечи.
И вот теперь, в мае 1903 года, от него пришло приглашение на занятия на летних курсах живописи в Калльмюнце. Время платонической дружбы продлилось недолго, попытка разорвать эмоциональную связь, тянувшуюся со времен Кохеля, с треском провалилась. Записочки в карманах пальто, обиженное молчание, жалобы и угрызения совести. В середине апреля он написал ей в Херфорд: «Куда бы ты ни пошла, я найду тебя»[173]. Это прозвучало как угроза.
Василий Кандинский с альбомом на холме в Калльмюнце.
По этой фотографии Габриэле Мюнтер написала картину
Брак по совести
Ты именно та, кто будет вечно мне нравиться и навсегда привяжет меня к себе.
Василий Кандинский
Небольшой торговый городок к северу от Регенсбурга расположен у слияния рек Вильс и Нааб. Каменный мост позднего средневековья соединяет внешний и внутренний рынки с приходской церковью Святого Михаила, а высоко над городом возвышаются руины замка. Извилистые улочки, старинная настенная роспись на домах, руины старых городских ворот, рокот рек и известняковые скалы обещают бесчисленное множество мотивов для рисования.
Один из них уже родился в голове Василия Кандинского. «Я беру с собой большие рамы и очень надеюсь, что моей моделью будет кто-то, у кого есть розовая блузка», – написал он Элле 1 июня 1903 года[174]. Однако корабль из Регенсбурга с Эллой на борту пришвартовался к паромному причалу за городом лишь 19 июля, когда все остальные давно уже были на месте. Василий на своем велосипеде в нетерпении ждал ее у пристани.
Все участники группы, за исключением Карла Пальме, который решил поселиться в доме гончара Глётцля, разместились в гостинице «Красный дрозд» – в доме с остроконечной крышей и деревянными оконными ставнями, гербом из кованого железа с изображением дрозда над дверью. Его фасад был расписан несколькими художниками, включая Шарля Пальми, изобразившего здесь святого Виллиброрда[175]. Недавно отреставрированный отель мог похвастаться современными номерами, собственным уличным бассейном, великолепным залом с репродукциями старых и современных мастеров, превосходной кухней, внимательным обслуживанием и тенистым садом, в котором под старыми каштанами подавали пиво из местной пивоварни[176].
«Красный дрозд» стал самым популярным в городе приютом художников с февраля 1901 года, когда пейзажист Шарль Пальми[177], профессор Мюнхенской художественной академии, во время путешествия с Ловисом Коринтом[178] и другими коллегами открыл для себя «Жемчужину долины Нааб», а тем же летом вернулся сюда. Чем это место так привлекало художников, рассказала журналисту газеты Regensburger Anzeiger некая Эльза Бойенс из группы Пальми: «Художники не могут даже представить себе что-либо более прекрасное. Здесь идеально все: красочные, живописные дома с террасами и ступенями, отражающиеся в реке, создающие почти итальянское впечатление, странные скальные образования, круто спускающиеся к воде, так что у наблюдающих возникает ощущение, будто они перенеслись в Норвегию, зеленые луга, похожие на швейцарские альпийские пастбища,
