сильное впечатление на бедного старика. Он решился пообождать некоторое время и не возвращаться на родину, в чем я ему много позавидовал. Покуда я был еще в Англии, он постоянно занимался мной и поддерживал меня своими советами, не разговаривая о своем несчастье. Поистине, я проникся смирением и, думая единственно о благе жены моей, отступился от моего старшинства, без жалобы переносил присутствие Баратынского и готовился самоотверженно служить моему отечеству.
В первых числах июня я уехал из Англии с моим отрядом, благодаря Бога, что оставляю моего благодетеля счастливым и спокойным, потому, что он снова получил дозволение жить в Англии{III}.
После десятидневного путешествия мы прибыли в Копенгаген; плавание началось при хорошей погоде, но потом поднялся ветер, благодаря которому мы благополучно добрались. Жена моя жестоко страдала от морской болезни. Здесь на Гельсинорском рейде мы нашли русский бриг, отправлявшийся в Англию к адмиралу Макарову с повелением сколь возможно скорее возвращаться в Россию. В письме Императора сказано было, что, не получая с некоторого времени известия о флоте, он счел долгом решиться написать ему настоящее письмо. Мы оставались в неведении относительно того, к чему все это нас поведет.
Теперь наша эскадра получила назначение плыть в Ревель, жена моя была беременна, и во время пути я располагал скоро привезти ее в Петербург и в дом моего отца, в отсутствие которого она нашла бы там младшего моего брата, камергера Двора Его Величества, и имела бы под рукой все пособия, которых могло требовать ее положение. Но, прибыв в Ревель, я узнал, что мой младший брат уволен вместе с двенадцатью или пятнадцатью другими камергерами и выслан в свое поместье; что камергерский ключ с него снят, и он находится под строгим полицейским надзором. Причиной увольнения был спор, бывший у него с г. Демидовым[408], другим камергером, женатым на сестре фаворитки Императора; так как многие из камергеров, присутствовавших при споре, по-видимому, приняли сторону моего брата, то и они были уволены одновременно. Брат мой поступил честно. Он грозился отпотчевать палкой мужа сестры Лопухиной за дерзости, которые этот себе дозволил, и будучи уволен, сказал одному из Лопухиных публично, что единственная милость, которой он у него просит, та, чтобы никто из их фамилии не вздумал вступаться с ходатайством о прощении его, ибо он счел бы верхом своего злополучия все, что только имело бы вид благодеяния ему с их стороны.
Этот первый шаг был не того свойства, чтобы жена моя могла предвидеть особенно блестящую будущность, и, хотя как англичанка, она не могла понимать всей меры этих притеснений, тем не менее была крайне тронута как ими, так и многочисленными затруднениями, препятствовавшими ее приезду в Петербург, единственное место где бы за ней мог быть тот уход, которого и я ей желал. Ревель показался ей отвратительным, каким и следовало ожидать; но, по милости Божией, мы оставались в нем недолго. В этот промежуток времени контр-адмирал Макаров получил повеление плыть со своею эскадрой в Кронштадт на зимовку. Это приближало нас к столице, и надежды наши несколько пробудились относительно возможности получения мной отпуска в Петербург. За внезапной высылкой моего брата, дом был покинут на попечение нескольких слуг, и невозможно было моей жене жить в нем в мое отсутствие.
Этот порт жена нашла уже не столь дурным. Очевидно, первое впечатление было настолько сильно, что она более уже не сравнивала города с английскими, но только с Ревелем, который ее так поразил, и тогда разница не показалась ей столь великой. Здесь нам угрожало назначение перевозить муку, в которой нуждались в Ревеле. Почетная и лестная экспедиция после тех, к которым нас приучили в Англии. Но к счастью для нас, этот жребий выпал лишь на долю Брейера, а нам было приказано разгружаться. Затем последовал приказ отнять у матросов всю английскую провизию, оставшуюся на руках, сложить ее в магазины и употреблять лишь на нужды госпиталей, так что с первого шагу не преминули дать почувствовать всему экипажу, что матросы прибыли на свою родину, где прилагаются величайшие заботы ко всему, что им принадлежит. Это произвело на них отвратительное впечатление. Они роптали, напились пьяны и пели песни. Потом оказалось, что, призывая флот обратно из Англии, никто не подумал о помещении, и мы нашли казармы обветшалыми и в самом плачевном состоянии; очень долго большая часть жила без рам и без печей; многие принуждены были спать под открытым небом, не имея иного продовольствия, кроме черной муки, которой откармливают свиней. Полагаю, что после этого ответа можно смело утверждать, что русские никогда не умирают ни от несварения желудка, ни от простуды. Спрашивается, почему же их так скверно содержат? По данному случаю полагаю, потому, что и в Англии эскадра эта много страдала, и люди содержались весьма дурно. Достойная награда! Я был из числа тех, у которых не имелось дома; но наконец адмирал Ханыков, обращавшийся со мной всегда ласково и представлявший из себя единственного человека, готового помочь несчастным, позволил мне занять часть лучшего казенного дома. Но, повторяю, наши надежды пробудились с приездом в Кронштадт.
Покуда нас одолевали эти сомнения, мне доставили письмо от моего отца, писанное из Петербурга. Он уведомлял меня, что при всей своей слепоте и дряхлости, он приехал из деревни, затем, чтобы уже не увидеться со мной, но, по крайней мере, хоть обнять свою невестку и познакомиться с нею, поэтому он и убеждает меня просить о дозволении ехать повидаться с ним в Петербург, а в случае если это невозможно, то он приедет в Кронштадт. Трудно было бы описать радость, почувствованную нами при получении этого письма.
Я сказал жене моей, что теперь исполняются все наши желания, ибо если бы мне даже не было дозволено остаться при ней в Петербурге, то так как отец мой у себя дома, то она не будет нуждаться в попечениях, положением ее требуемых. Я тотчас же отправился к Кронштадтскому коменданту с просьбой выхлопотать мне отпуск в Петербург, хотя бы на три дня, законный срок, назначенный Его Величеством. Я отписал отцу, сколько удовольствия доставило нам его письмо, и что я ожидаю лишь дозволения Государя, чтобы лететь в его объятия и представить ему мою жену.
Но едва мы отослали это письмо, как получили от отца моего другое, в которым он говорил, что полиция велит ему безотлагательно выехать из Петербурга, лишь во столько времени, сколько того потребно, чтобы привести почтовых лошадей и сесть
