началу большой заварухи, я, глядя в видоискатель, залез на довольно узкую печную трубу. Сняв выстрел, я опустил аппарат и замер от страха и так, по-видимому, и остался бы там стоять до сих пор, если бы пушкарь не крикнул:
– Корреспондент, щелкни на память!
Я приложил аппарат к глазу и скоро и безболезненно оказался на крыше каземата.
Теперь, в джинсах и куртке, повесив не на плечо, а через плечо, чтоб не мешал двигаться, мой любимый «Canon F1” с широкоугольником, я вступил под своды Петропавловского собора. Эта крепость оказалась полигоном для моего высотного идиотизма. Поднявшись по каменной лестнице, потом, в башне, по какой-то крутой, потом по чуть ли не по приставной, на высоте тридцатого этажа я добрался до маленькой площадки пред открытой «форточкой».
Люк открывался внутрь. А ведь Доменико Трезини, проектируя шпиль, мог бы подумать и обо мне, сделав люк откидывающимся наружу, на манер балкончика. А так: квадратная дыра, под ней сто метров до земли, а над ней узкие скобы без ограждения еще на двадцать метров вверх.
Ужас!
На полу лежали моток веревки, метров тридцать, и монтажный пояс.
Держась потными от отваги ладонями за проем люка, я высунул голову, стараясь не смотреть вниз, и закричал:
– Толя, Олег! Я пришел. Что делать дальше?
Сверху я услышал голос Емельянова, в котором мне послышалась обреченность. Или это я придумал позже, чтобы оправдать драматизм легкомыслия следующих слов:
– Надень пояс. Привяжи к нему веревку и, страхуясь, ползи к нам. А лучше возвращайся назад.
– А второй конец за что привязать?
– За скобу.
Надев широкий монтажный пояс и закрепив на нем веревку, я высунулся из форточки и накинул затягивающуюся петлю на нижнюю Т-образную скобу. Под поперечину. Подергал. Крепко.
– Страховка готова.
– Осторожно. Пошел!
Надо же быть таким идиотом, чтобы, привязав себя к скобе свободной тридцатиметровой веревкой, посчитать, что ты себя обезопасил. Если б я сорвался со «ступеньки», то, пролетев от тридцати до пятидесяти метров (в зависимости от того, на какой высоте это произошло), был бы сломан пополам монтажным поясом. Но я этого не знал, и потому довольно уверенно, хотя с необычайной осторожностью и исключив какой бы то ни было автоматизм, приближался к вершине. К ангелу. Верхолазы из-за шара меня не видели, но подбадривали, не давая никаких советов. Впрочем, когда я уперся в шар головой и понял, что передо мной непреодолимый отрицательный уклон, Толя Емельянов сказал:
– Ты разгонись и, как муха по потолку, ползи. Понял?
Ответил, что понял, но страшно было очень. А возвращаться, не пообщавшись с ангелом, будучи в двух (буквально) метрах от него, – обидное поражение. Зачем тогда лез?
Как ни странно, совет Емельянова мне помог, и через несколько секунд, не знаю уж как, но успешно (раз я вам пишу) миновав экватор шара, я увидел босые ноги ангела. Держась одной рукой за скобу, я стал пытаться привести аппарат в рабочее состояние. (Так для значительности называю мучительный процесс снятия одной рукой крышки с фотоаппарата.) Затем, одной же рукой, не глядя от страха назад и вниз, я щелкнул, по-видимому, панораму Петроградской стороны и Толю с Олегом, работающих на чудесном флюгере. Ничего особенного, если не понять, что снята она не мощнейшим телеобъективом, а широкоугольником.
– Что ты мучаешься? Прицепись к скобе – освободи обе руки и снимай спокойно. Где твой карабин?
Он глянул с ангельского крыла, увидел мое счастливое, я так думаю, лицо в очках, привязанных веревочкой, чтоб не сдуло, свободно развевающиеся на ветру тридцать метров веревки и тихо, но уверенно сказал:
– Молодец! А теперь тихо и внимательно глядя на ноги, чтобы не оступиться, спускайся. Из люка крикнешь.
И тут же я сообразил всё про свою «страховку». Спуск был мучительно долгим, но не бесконечным. Теперь я стоял на последней над люком скобе и решал задачу, как мне сверху попасть в эту небольшую квадратную дырку. Получалось, что надо, держась руками за кованую перекладину букв «Т», качнуться и, попав ногами в люк, влететь в него, вовремя отпустив руки.
Так и случилось. Я отвязал веревку и, не снимая пояса, на дрожащих ногах (это не образ) медленно спустившись в пустынный храм, встал на колени.
Ангел был благосклонен ко мне за то, наверное, что я его навестил при жизни. А то всё он к нам да к нам…
Белой ночью
Обычно мы договаривались встретиться в белую полночь у Аничкова моста. Первым приходил Витя Кухаренко. Он приходил вовремя, и именно поэтому первый. Потом приходил я. Кухаренко стоял под незажженным фонарем и перелистывал книгу. Увидев меня, он разводил руками и демонстративно смотрел на часы. Потом мы шли договариваться насчет лодки и не спеша возвращались к мосту. Где-то в час ночи, энергично размахивая не занятой портфелем рукой, к нам подходил Витя Правдюк. Мы с Кухаренко разводили руками и демонстративно смотрели на часы. Это традиция.
«На когда мы договорились?» – интересуемся мы. «На полночь, – отвечает Правдюк. – Нет, я точен: сейчас астрономическая полночь. Дело в том, что декретом…» Мы слушаем лекцию про декрет о времени и плывем.
Каждое лето в астрономическую полночь мы отправлялись в весельное плавание по Ленинграду.
Нева, Фонтанка, Крюков канал, канал Крунштейна, канал Грибоедова, Мойка… Мойка, двенадцать. Здесь мы выходили. Квартира Пушкина закрыта, на окнах ставни. Не ждали. На даче, наверное. Но двор открыт, и можно посидеть на белых скамейках. Посмотреть на окна кабинета, где работал и умер Александр Сергеевич. Почитать стихи (у Правдюка и Кухаренко прекрасная память). Не долго. Потому что наши университетские друзья Толя и Алла Корчагины и смотритель пушкинской квартиры Нина Попова ждали нас к трем часам. Не поздновато ли теперь?
«Нет, – говорит Правдюк, – дело в том, что по Гринвичу сейчас как раз…» И мы ехали в район «Гражданки». Толя садился к пианино, где некоторые клавиши запали навсегда, или вытаскивал скрипку Гуарнери, сработанную лет сорок назад, и мы выпиваем, закусываем, говорим и поем. «Давно усталый раб, затеял я побег…»
Красавица и умница Алла, в которую все мы нетребовательно влюблены, мечет на стол и улыбается: «Как хорошо, что вы добрались».
Когда-то она сказала: «Мы договорились и пришли вовремя (был такой случай!), значит, мы начали стареть». Потом мы продолжили наши опоздания. Никто ни на кого не обижался. Мы даже не ждали выполнения обещаний. Просто ценили намерения наравне с поступком и любили друг друга.
Теперь мы стали точнее и плаваем порознь. И изменились к лучшему, наверное.
А
