не заглядывали. Курс был в 600 страниц. Кафедру занимал проф. Кауфман, бывший начальник главного статистического управления. В мое время на факультете было несколько Кауфманов, но инициалы этого профессора я забыл.
Буквально накануне экзамена Джаксон говорит мне:
– Давай сдавать статистику, я достал конспекты.
– Ты с ума сошел, я в нее и не заглядывал, – отвечаю я отважному приятелю.
– Пустяки, говорят, он никого не проваливает, а когда студент уже ничего не знает, то спрашивает:
– А кто начальник Главного Статистического управления или кто был тогда начальником?
Тогда надо было встать и ответить:
– Вы, ваше высокопревосходительство!
И он ставил «весьма».
Джаксон меня уговорил прочесть вместе с ним у него на квартире хотя бы конспект. Мы занимались часов до трех утра.
Я пошел на экзамен, почти ничего не зная, надеясь все же вытащить билет, о котором я имел хотя бы смутное понятие. Увы, мои надежды не оправдались, и я начал плести профессору что-то не относящееся к предмету.
– Вы, коллега, ничего не знаете, – сказал он.
Я ждал продолжение формулы: «Придите в следующий раз», но вместо этого он сказал:
– Дайте ваш матрикул… – и поставил мне «весьма удовлетворительно».
Но это был мой единственный анекдотический экзамен в университете. Все остальные были очень серьезные, и некоторые профессора были чрезвычайно строги.
Умение держать экзамены не соответствует знанию предмета и способностям учащегося. И это замечание в первую очередь относится к устным университетским экзаменам, где профессор совершенно не знает студента. Поэтому для экзаменующегося все зависит от того, чтобы не растеряться, быть в меру самоуверенным, но отнюдь не нахальным. При этом, конечно, надо иметь общее представление о предмете и быть чрезвычайно осторожным, чтобы не выпалить какой-нибудь глупости. Профессору довольно трудно «поймать» студента, когда он отвечает плавно, быстро и без запинок. Конечно, всегда бывают такие специалисты по ловле экзаменующихся (проф. международного права Пиленко), но я об исключениях не говорю. Я сам был у Пиленко почти исключением, потому что прошел у него с первого раза.
Первый год своего пребывания на юридическом факультете я выполнил все мои учебные обязательства. Я много читал, сидел в библиотеках. Меня интересовали все юридические дисциплины – государственное, гражданское и уголовное право. Я следил за жизнью именно с точки зрения юридических наук. Многому при этом способствовали рассказы матери и отчима о Государственной Думе, где они сидели в ложе журналистов. Но занятия чистой наукой меня не соблазняли. Я любил кругом молодежь, прелестных барышень, за которыми всегда был готов поухаживать. Встречалась учащаяся молодежь в частных домах или на общественных собраниях самого разнообразного характера, начиная с политических или заумно-философских и кончая просто оживленными вечеринками. Конечно, в театр ходили вместе. О чем мы только между собой ни разговаривали. Мы ничего не боялись и никогда не чувствовали никакого нажима. Дух полной свободы царил во всех наших разговорах.
Я был самый обыкновенный столичный студент – всегда ходил в студенческой форменной тужурке, иногда с крахмальным воротником, а то и в русской рубашке под тужуркой. По своим политическим убеждениям я, конечно, считал себя либералом, скажем, кадетского типа. Левых я не любил, находил их скучными доктринерами и очень мало общался с ними, были только знакомые отдельно левые студенты, мои приятели с гимназических времен, да и то я от них постепенно отходил.
Впереди рисовалась в какой-то дымке большая интересная жизнь. Но куда конкретно мне придется приложить мою энергию – я не знал. Надо было, прежде всего, перешагнуть университет, и я шагал, оглядываясь по всем сторонам и интересуясь всем, что было кругом – людьми, книгами, событиями. Все казалось таким прочным, таким устойчивым, была такая твердая вера в прогресс, в общее улучшение жизни.
Мои студенческие годы совпали с быстрым и бурным ростом благосостояния России и всего ее населения, в первую очередь, конечно, крестьянства. Сознательно или бессознательно, но это чувствовалось во всем и создавало приподнятое настроение.
Мои родители и предки были мною довольны. Я это твердо знал. Мой дед был доволен тем, что я буду юристом. Моя бабушка, как всегда, была всем довольна. Моя мать уже считалась со мной как со взрослым. После того как я стал совершеннолетним, у меня была доверенность на ведение ее дел. Летом на «Вергеже» я управлял ее небольшим кирпичным заводом, а зимой ездил в Старую Руссу нанимать мастеров на этот завод, которые, поскольку я помню, назывались порядовщиками. Эти договоры найма производились по старинным традиционным правилам в трактире за столами, на которых стояли пузатые чайники, тяжелые чашки и лежали груды бубликов. Рабочие сосредоточенно выговаривали все подробности работы и всегда исправно исполняли летом все договоренное в старорусских трактирах.
Отец мой был доволен, что я всегда сдавал хорошо экзамены.
Интересно, что мне в России и в голову не приходило заняться журналистикой или писательством. Я был абсолютно далек от того, чему впоследствии посвятил всю свою жизнь. Я стал журналистом и начал писать романы – из них только один напечатан полностью, а остальные в отрывках – только когда в России совершенно исчезла свобода печати.
Я пробыл еще два года на юридическом факультете и стал заправским и уверенным в себе студентом.
Лето я больше всего любил проводить на Вергеже в Новгородской губернии. Однако, следуя за другими студентами, я как-то провел около двух месяцев на статистике в Черниговской губернии. Мы переписывали крестьян в Мглинском уезде. Вначале мужики относились к нам с недоверием, считая, что опросы как-то связаны с увеличением податей. Мне запомнился разговор с одним сравнительно молодым и молодцеватым крестьянином. Он рассказывал, что два года провел в Пенсильвании в антрацитных шахтах и зарабатывал там втрое больше, чем в Донецком бассейне.
– А остаться в Америке не хотели? – спросил я.
– Помилуйте, у меня тут свой дом и своя земля, тут все свое, – ответил он мне с оттенком обиды в голосе.
Вероятно, таких-то советская власть и раскулачивала, и оказались они не в Америке, а в неприветливых и холодных краях Сибири.
Одно лето провел я под Константинополем, на Принкино, куда мой отчим был послан корреспондентом от лондонской газеты. Это было очень интересно. Только там, на берегах Мраморного моря, мы, молодежь и старшие, почувствовали величие и мощь России. Один пример. Мы снимали дачу вместе с самым младшим драгоманом российского посольства. Однажды утром, перед отъездом в Константинополь с моим отчимом Евгению Викторовичу вздумалось попрактиковаться в стрельбе из браунинга. Он вышел в сад, прикрепил лист бумаги к стене соседнего дома и начал стрелять. А потом наши знатоки
