слова поразили меня, как удар под дых.
Сообщаем вам, что, по данным местной администрации Рогашки-Слатины, они обнаружили (записи) об Эрике Матко, родившейся 11 ноября 1941 года. Но эта женщина до сих пор проживает в Словении. Следовательно, предположение о том, что Ингрид фон Эльхафен – урожденная Эрика Матко, неверно.
На долю поколения, к которому относились мои родители (кем бы они ни были), пришлось больше физических страданий, чем когда-либо испытаю я, но все же мне казалось, что самая жестокая боль из всех – это когда тебе дают надежду, ты неуверенно протягиваешь к ней руку в стремлении ухватиться, а ее у тебя отнимают.
Я сидела за столом в своей квартире с письмом в руке и наблюдала за тем, как мои мечты тают у меня на глазах. Поверьте, это была не просто жалость к себе. На протяжении десятилетий я знала, что на самом деле я не Ингрид фон Эльхафен. Я залечила эту рану знанием, почерпнутым из нескольких клочков бумаги, которые путешествовали со мной все эти годы. Знанием, что когда-то я была Эрикой Матко. Теперь я не была ни Ингрид, ни Эрикой. Я была никем.
Шок прошел, и у меня появилось время поразмыслить о том, как тяжело дались мне эти поиски и как повлияли на меня взлеты и падения моего расследования. Я поняла, что целый год каталась на эмоциональных американских горках, то высоко взлетая, то падая вниз. Стоило ли это такой боли? Кем бы я ни родилась, я прожила жизнь, успешную и в целом счастливую, как Ингрид фон Эльхафен, и мои официальные немецкие документы подтверждали, что я Ингрид. В самом деле, какое в конечном счете имело значение, что когда-то меня звали (а может, никогда и не звали) Эрикой Матко? Стала бы я счастливее, если бы продолжала разгадывать тайну семьи Матко и страны, где эта Эрика появилась на свет?
Я решила, что ответ – нет. Я сложила свои письма и исследовательские заметки в папку и спрятала ее в ящик стола. Я решила о них забыть, хотя бы на время. Даже когда архивариусы Бад-Арользена позже написали мне письмо и сообщили, что они все-таки обнаружили некоторые документы, касающиеся Эрики Матко и «Лебенсборна», я просто убрала это письмо в папку к другим документам.
Пролетели месяцы, а затем целый год. Я с головой ушла в работу и занятия музыкой. Я училась играть на флейте; теперь я упражнялась еще усерднее, погружаясь в ноты и мелодии классических произведений.
К тому времени как на мой коврик упал еще один конверт, прошло полтора года с тех пор, как я убрала папку с пометкой «Эрика Матко». Возможно, если бы письмо пришло от кого-то другого, оно отправилось бы к остальным. Но эта записка была от Георга Лилиенталя, и в ней содержалось приглашение. Впервые в истории должна была состояться встреча детей из «Лебенсборна». Хотела ли я на ней присутствовать?
Честно говоря, я не была уверена. До сих пор мой путь был полон тупиков, ложных троп и, казалось бы, непреодолимых препятствий. Неужели я хотела снова рискнуть и разбередить старые раны? И даже если «да», то какой вклад я могла внести? Я достала свою заброшенную папку с бумагами, с ее непонятными нацистскими документами и противоречивой современной перепиской: что конкретно я могла рассказать? Я мучительно размышляла над этим, снова и снова обдумывая всю эту ситуацию.
В конце концов я поняла, что выбора у меня нет. Вопросы о том, откуда я и кто, стали частью моей жизни с того самого дня, как фрау Харте сообщила мне, что я не родная дочь Германа и Гизелы. Они более пятидесяти лет роились на задворках моего сознания, давили на эмоции и, возможно, определяли поступки. Спрятаться от них не получалось: я должна была пойти на эту встречу.
В октябре 2002 года я собрала вещи в машину и отправилась в долгое путешествие на юг: мой дом в Оснабрюке от города, где проходила встреча, отделяли двести шестьдесят километров. Мне был шестьдесят один год – кажется, пришло время узнать о своем детстве.
Глава 11
Следы
Мы неидеальны. У нас те же болезни и недостатки, что и у других людей.
Рутхильда Горгасс, ребенок «Лебенсборна»
Между Кёльном и Франкфуртом, на южной окраине Вестервальда, длинного и невысокого горного хребта, который тянется по восточному берегу Рейна, расположился небольшой городок Хадамар.
Сегодня он известен своими высококлассными институтами судебной и социальной психиатрии, а также мрачным обелиском в память о жертвах нацистской программы эвтаназии «Операция Т–4», которая проводилась в этом городе. В ходе своих исследований Георг Лилиенталь и другие историки выяснили, что в период с 1941 по 1945 год тысячи инвалидов и «нежелательных» мужчин, женщин и детей были доставлены в Хадамар для стерилизации или умерщвления.
Хотя «Операция Т–4» официально прекратила свое существование в 1941 году, фактически программа продолжалась до капитуляции нацистов в 1945 году. В общем в больницу Хадамара было отправлено около 15 000 граждан Германии: большинство из них впоследствии были убиты в газовой камере. Именно в этом городе мне предстояло встретиться с другими детьми «Лебенсборна».
Они, конечно, уже не были детьми. Как и я, двадцати мужчинам и женщинам, сидевшим в комнате в то октябрьское утро, было за шестьдесят, и они стояли на пороге пенсии. Я очень нервничала. Мы заняли свои места и стали представляться: когда подошла моя очередь, я заставила себя произнести единственное предложение, которое отрепетировала заранее. «Меня зовут Ингрид фон Эльхафен. Я ничего не знаю». И я разрыдалась.
Мои новые знакомые оказались заботливыми и добрыми. Каждый из них продвинулся гораздо дальше меня в своих личных расследованиях, и, поскольку они пережили те же эмоции, что и я, они понимали мое волнение. По мере того как они рассказывали свои истории, бессердечная жестокость программы «Лебенсборн» становилась для меня все более очевидной. И хотя каждое новое откровение шокировало, узнавание правды каким-то образом меня успокаивало.
Рутхильда Горгасс одной из первых среди детей «Лебенсборна» начала искать других людей, родившихся и выросших в рамках программы. Она была примерно моего возраста; высокая, с голубыми глазами и копной коротких светлых волос. Она тоже была физиотерапевтом и, как и я, унаследовала дневник, который вела ее мать и который помог ей понять историю своего рождения. Она мне сразу понравилась; в ее присутствии я чувствовала себя спокойно.
Ее история также обеспечила полезное знакомство с «Лебенсборном». На момент рождения Рутхильды ее отцу было сорок девять лет. Во время
