намеревался испросить у вашего императорского величества аудиенцию перед вашим отъездом в Петергоф, но я сознаю свою неспособность говорить с вами спокойно и умеренно о предмете меня тревожащем, а потому предпочитаю изложить его на письме, покорнейше прося дочитать письмо мое до конца.
На днях граф Строганов дружески упрекнул меня за то, что я не сумел удержать за собою власть в деле воспитания ваших детей и допустил полную независимость наблюдателя за учебными занятиями, прибавив, что на меня все-таки падет ответственность за умственное воспитание великих князей, если таковое не окажется в согласии с их высоким положением и с теми средствами, которыми мы для них располагаем. Чувствуя, сколько правды заключается в этих словах, а также что всякий благомыслящий человек, незнакомый с различными условиями моей службы при ваших детях, был бы вправе бросить в меня камень, я желал бы перечислить пред вашим величеством, хотя бы только для облегчения моей совести, историю всех моих усилий и всех моих неудач.
Прежде всего, моя главная вина заключается в том, что я имел несчастье никогда не внушать к себе доверия вашему величеству. Желая быть смиренным, я должен был бы сказать, что если вы не имели доверия ко мне, то считали, что я его и не заслуживал. Но чувство правды, проявляющееся в душе каждого, как бы ни принуждал он себя к смирению, громко говорит лишь то, что это доверие я заслужил, если ничем другим, то по крайней мере моею безусловной преданностью интересам вашего семейства.
Вашему величеству некогда угодно было, чтобы инспектор классов великих князей носил русское имя; мое желание, разделяемое и общественным мнением, вполне отвечало вашей воле. Основываясь на этом, я предложил вам несколько лиц, достойных и сведущих в деле воспитания, которым, как избранным мною, никогда бы не пришло на мысль оспаривать мои права на главенство, остававшиеся, впрочем, до тех пор несомненными во всеобщем убеждении, – и которые, подчиняясь законам военной иерархии, укоренившимся в нашем отечестве, тщательно воздержались бы от нарушения их в мой ущерб. Я же, со своей стороны, относился бы к ним со всевозможною деликатностью, и думаю, что мы остались бы довольны друг другом.
Вы отвергли всех этих лиц: Соболевского, человека ученого, прошлое которого, посвященное с успехом образованию юношества, являлось ручательством за будущее; Милютина, человека с несомненным умом, достойного профессора Военной академии, самолюбиво желавшего тогда назначения на эту должность при ваших детях. Если бы одно из этих двух лиц было бы принято вашим величеством, я мог бы сохранить без спора и борьбы следующее мне место и единство власти, необходимое в деле воспитания.
Наконец, выбор вашего величества остановился на Титове. Я ничего не могу сказать против этого честного человека, самого прямого и добросовестного, какие только есть. Никогда не скрывал он от меня ни одного из своих обращений к вам или к государю с целью расширить его власть и стеснить мою, заявляя при этом, что он не хочет оспаривать мое положение и признает мое старшинство над собою. Аномалия эта вполне понятна ввиду почетного положения, которое он занимал в продолжение 20 лет службы при разных европейских дворах и спуститься с которого он не желал.
Тем не менее после окончательного разрешения государем вопроса о программе Титова, что произошло в августе месяце
1857 года, и так как между порядочными людьми всегда легко прийти к соглашению, мои отношения к Титову стали совершенно правильными, что я имел честь засвидетельствовать даже государю императору. Вот почему, когда Титов объявил мне весною
1858 года свои намерения относительно Гримма накануне приезда последнего в Петербург, т. е. такое обстоятельство, о котором я ничего не знал до тех пор, – это возбудило во мне крайнее удивление.
Тот, кого Титов пригласил, – как сам он выражался, – чтобы дать толчок вперед делу воспитания ваших детей, провозгласил, что он хочет быть совершенно независим от меня, о чем он сам мне объявил категорически и вполне определенно. Борьба его с Титовым продолжалась недолго. Достоинство последнего требовало его удаления, а я, государыня, помня слова, произнесенные вами однажды предо мною: „Ах, если бы я могла заполучить этого человека, то не колебалась бы“, – я уважил вашу волю и ваши надежды и, поборов в себе законную гордость, отстранил себя от всего, что касалось образования ваших детей, хотя и не мог остаться безучастным зрителем того, что имело произойти у меня на глазах. Сначала Гримм добросовестно приступил к работе, поддерживаемый Гротом, который служил ему необходимым дополнением вследствие полного его незнакомства со всем, что касается до России, и даже с русским языком. Но после того как Грот, о котором наследник уже начинает сожалеть, был отставлен по причинам мне неизвестным, а великий князь достиг совершеннолетия и тем совершенно отделился от своих братьев, честолюбие Гримма сосредоточилось исключительно на будущем монархе России, он желает наблюдать единственно за его занятиями и все свое внимание направляет к тому, чтобы сохранить себе место в его ближайшем кругу.
Прочие ваши дети остались в пренебрежении. Преподаватели без наблюдения за ними, без поощрения становились все более и более равнодушными к своим обязанностям; дети – менее чем когда-либо усердными к труду, на что я счел долгом неоднократно обращать ваше внимание. Посьет, судя, вероятно, о Гримме, как и я о нем сужу, но пользуясь примером моих неудач, не подражал мне, а по своей инициативе и собственною властью отнял у него наблюдение над занятиями великого князя Алексея. Неужели ваши два сына – Александр и Владимир – должны одни страдать от этого несчастного стечения обстоятельств? Они еще настолько молоды, что успеют наверстать потерянное время, если искусная, твердая, опытная в деле воспитания рука – а последнее условие, по мнению моему, необходимо в хорошем инспекторе классов – умело возьмет бразды их ученья и заставит их трудиться. В видах исправления существующего зла я решился намедни предложить вашему величеству взять Винклера, который хотя и носит иностранное имя, но сам православный, инспектором классов, а также другого молодого человека, который, подобно Рихтеру, состоя постоянно при великом князе Александре, помогал бы ему в приготовлении уроков и, проводя все ночи при великих князьях, облегчал бы службу Гогеля и Казнакова.
Что же касается до материального положения Гримма, то оно могло бы остаться без изменений. Совестливое великодушие вашего величества, конечно, не пожелает лишить его материальных выгод, которыми он ныне пользуется и пользовался бы и впредь до окончания воспитания великого князя наследника. Ему можно было бы даже сохранить место при других ваших детях для упражнения их
