в немецком языке и для того, чтобы они могли извлечь пользу из приятных и поучительных его бесед.
Прежде чем кончить, осмелюсь снова представить вашему величеству, что ни система Титова, построенная сверху вниз, как говорит Гримм, ни система самого Гримма, построенная снизу вверх и которая должна была дать всевозможные ручательства прочности и успеха, не имели никаких обязательных или видимых последствий и рассеялись в воздухе, будучи не чем иным, как пустыми словами. Единственный след, оставленный, к несчастью, системой Гримма, настолько необычайный, что он мог только исходить из предвзятой системы, – тот, что пятнадцатилетний юноша не знает истории своего отечества. Выбор наилучших учителей, во главе их сведущий человек для систематизации ученья и соображения его с возрастом детей, строгое, точное и постоянное наблюдение за преподавателями и учениками и экзамены в вашем присутствии с целью поддерживать честолюбие в учителях и самолюбие в детях, – таковы, на мой взгляд, единственные средства к тому, чтобы удовлетворительно подвинуть вперед умственную сторону воспитания великих князей.
Смею надеяться, что ваше величество прочитаете это длинное письмо с терпением и снисходительностью матери в отношении всего, что касается ее детей, и что вы не обманетесь относительно побуждений, его вызвавших».
План Зиновьева – устранить вовсе Гримма от воспитания великих князей Александра и Владимира Александровичей, заменив в должности инспектора классов лицом из военных, – не был одобрен государынею Мариею Александровною. Давно уже склонялась она в пользу гражданского направления в образовании детей своих, а в последнее время Гримму удалось наветами своими подорвать доверие ее к главному воспитателю, как до того поколебал он его по отношению к Гроту и к Титову. Прочитав письмо Зиновьева, она отвечала, однако, уклончиво, сказав ему, что Гримм теперь в Либаве и что в его отсутствие нельзя ничего изменить.
Всё пока осталось по-старому, и, когда Гримм возвратился с наследником в Петергоф, он снова вступил в отправление своей должности руководителя учебными занятиями младших великих князей. Он ухватился за нее с тем большим рвением, что Строганов, узнавший его ближе во время шестинедельного пребывания в Либаве, убедился в полной его педагогической несостоятельности и обнаруживал явное намерение совершенно устранить его от всякого участия в воспитании наследника. <…> О русской истории не было и помину, и только по настоянию Зиновьева великим князьям дали читать историю войны 1812 года, недавно вышедшую из-под пера генерала Богдановича.
Младшие братья были донельзя рады возвращению наследника и в оживленных беседах с ним обменивались впечатлениями лета, проведенного в разлуке. Николай Александрович рассказывал им, как проводил он время в Либаве и что видел в путешествии по Лифляндии, они же описывали старшему брату жизнь свою и службу в кадетском лагере, причем ночь, проведенная на биваках во время маневров, служила, по словам Зиновьева, темою неисчерпаемых рассказов.
Но недолго братья оставались вместе; уезжая в Москву на смотр и маневры тамошних войск, государь взял с собою цесаревича. Прежде чем покинуть Петергоф, великие князья Александр и Владимир посетили и в подробности осмотрели Императорскую гранильную фабрику. Полюбовавшись художественными ее произведениями из твердого камня и металла, Александр Александрович особенное внимание обратил на большое водяное колесо – главный двигатель всех работ.
В половине августа, т. е. гораздо ранее обыкновенного времени, императрица с младшими детьми переехала в Царское Село. Как всегда, молодые великие князья были очень рады этому переселению в свое любимое жилище. Первым их делом было побежать на свой огород и осмотреть все свое хозяйство и потом уже сесть обедать. В следующие дни они, катаясь верхом по парку, заехали к новому слону, долго забавлялись им, заставляя его то ложиться, то вставать, кричать и кланяться, и за это накормили его лепешками. Жизнь их в Царском потекла привольнее. Ненавистное немецкое чтение было заменено французским. Старик Куриар читал им «Охоты на тигров в Индии» Жерара.
По возвращении из Москвы государя и наследника братья опять зажили общею жизнью и хотя занимались и отдельно, но свободное время по-прежнему проводили вместе. Часто ездили они на скачки и сами устраивали их между собою на обширном царскосельском гипподроме. На одной из таких скачек с препятствиями Николай Александрович должен был скакать на кровном английском коне. Графу Строганову не нравился этот род забавы, и он просил императора запретить затеянный великими князьями steeple-chase[7] как упражнение не вполне для них приличное и, во всяком случае, далеко не безопасное. Но государь, сам любитель физических упражнений, в которых в юности своей он проявлял большую ловкость, не подозревал в сыне слабого от природы телосложения. «II est trop effemine»[8], – говорил он про него, а потому не разделил опасений попечителя и нашел, что скачки скорее могут быть только полезны наследнику, развивая его силы и придавая ему бодрости и смелости в борьбе с препятствиями. Скачка состоялась, но в самом начале ее Николай Александрович, не привыкший к езде на английских скакунах, упал навзничь и ударился оземь спиною. При этом он, однако, не потерял сознания, сам встал на ноги и успокоил встревоженную императрицу, присутствовавшую вместе с государем на скачке, сказав ей, что не чувствует никакой боли и вообще никаких последствий сотрясения, но по возвращении во дворец должен был лечь в постель. Произведенный медицинский осмотр не обнаружил существенных повреждений, и через два дня цесаревич мог уже возобновить прерванные несчастным случаем учебные свои занятия. <…>
1 декабря император Александр пригласил к себе Зиновьева рано утром и принял его в своем кабинете. Он сам сообщил ему о назначении графа Б. А. Перовского его преемником по званию воспитателя великих князей Александра и Владимира Александровичей и, успокоив его относительно будущей судьбы его помощников, Гогеля и Казнакова, которые, будучи старше в чине, чем Перовский, не могли служить под его начальством, возобновил ему опять выражение своего доверия, любви, благодарности и признательности. <…>
В глубоком раздражении возвратился Зиновьев домой из дворца. У себя нашел он Гогеля, с которым поделился своими впечатлениями. Полагая, что великие князья были предуведомлены матерью о предстоявших переменах, он выразил удивление их молчанию, и у него сорвался с языка упрек юным своим питомцам в бесчувственности и неблагодарности. Не владея собой, он не чувствовал в себе силы для свидания с ними в эту минуту и после нескольких мгновений мучительной борьбы с самим собою решился написать им прощальное письмо. «Если они окажутся равнодушными, – сказал он жене, – то это раздражит меня еще более; зато если они выкажут мне сожаление, то печаль моя только более усилится». <…>
Письмо это было передано великим князьям на другой день дежурным воспитателем Казнаковым.
