class="p1">– А я, между прочим, из евреев! – вдруг заявил стопроцентно русский Шамшурин.
– С чего это ты об этом? – озадачился Смирнов.
– Обычно в подобных ситуациях начинают во всем винить евреев…
– Старик! – нахмурился Григорьев. – У меня, если хочешь знать, жена еврейка. И дочь наполовину… Так что это ты не по адресу.
– Шутка! – пояснил я, зная подобные выпады своего приятеля, родители которого после революции семнадцатого года оказались в эмиграции в Китае, где он провел свое детство. А когда после войны семье разрешили вернуться, то долго держали ее на положении изгоев.
– Шутка! – подтвердил Шамшурин.
– Нам пора! – сказал я.
– Жаль, что надо уходить, – вздохнул Шамшурин. – С вами весело!
Он поднялся. Поднялся и я.
– В общем, ребята, мы договорились, – сказал Смирнов, имея в виду, что мы его сегодня не видели и не знаем, где он.
– Пока, – сказал Григорьев.
Целый день мы провели на студии. Работали с Верой Павловной над режиссерским сценарием. «Куда девался Эдгар Филиппович?» – не раз вопрошала она, обращаясь в пространство. Мы отвечали молчанием. Когда в комнату вдруг заглянула авторша с лихорадочно блестевшими глазами, Шамшурин, понимая, что в отсутствие Смирнова между женщинами непременно произойдет ссора, сказал ей, что сегодня мы не работаем над сценами будущего фильма, а решаем сугубо технические проблемы: какая техника нужна в том или ином эпизоде, сколько должно быть массовки, какой необходим реквизит; так что она, автор, сегодня не нужна. Авторша подозрительно оглядела нас троих и, буркнув что-то про «заговор Фиеско в Генуе», исчезла за дверью. Когда мы решили, что опасность миновала, нас позвали в кабинет начальства, где Вере Павловне в деликатной форме было заявлено, что она не должна игнорировать автора сценария, и нам, практикантам, не следует ее поддерживать в этом деле. Вера Павловна пошла красными пятнами, словно пришла пора цветения маков. Пришлось мне на этот раз вступиться и объяснять начальству, что сегодня и в ближайшие два дня мы должны заниматься производственной стороной будущего фильма, а не творческой. Высказанные при этом доводы убедили начальство, и нас отпустили с миром. После чего Вера Павловна долго пила чай с ватрушками, приходя в себя, отчего маки на ее щеках стали еще ярче. Все же через час ей удалось успокоиться, и мы продолжили работу.
Во второй половине дня пошли потоком актеры, приглашенные по желанию Веры Павловны для переговоров. И мы с Шамшуриным принимали активное участие в этом процессе. Правда, во время бесед с актерами мы деликатно помалкивали, разговор вела Вера Павловна, но зато после активно обсуждали, кого стоит пригласить на кинопробы, а кого не следует. Рабочий день выдался на редкость длинным.
Уставшие, в начале девятого мы отправились домой. Обессиленные, вылезли из троллейбуса у Киевского вокзала. Шамшурин взглянул на часы.
– Пошли, выпьем пива, – предложил он, – бар еще открыт…
Возможность выпить пива и тем самым немного снять усталость прибавила сил. Несколько минут – и мы на месте.
На подходе к бару мы услышали доносившиеся изнутри звуки музыки, громкое пение нескольких голосов, что никак не вязалось с подобным злачным местом. Когда мы вошли внутрь, то увидели перед собой многочисленные спины, мужчин и женщин, одетых в цветастую одежду, со скрипками и гитарами в руках, которые пели и пританцовывали, обращаясь к кому-то в центре зала. Это были цыгане. Мы с Шамшуриным переглянулись: что за купцы здесь гуляют?! Нашли место!
Каково же было наше удивление, когда, обойдя поющих цыган, мы увидели тех, к кому было обращено их пение. Это оказались Смирнов и Григорьев. И сидели они на том же месте, что и утром. Правда, от былого утреннего пиршества не осталось и следа. Стол украшала тарелка, полная посыпанных солью мелких черных сухариков, возле которой примостилось блюдце с тремя серыми сосисками, похожими на разжиревших червей. Третья тарелка была полна папиросных окурков и дымилась наподобие Везувия. Вероятно, уборщица неоднократно выбрасывала из тарелки мусор, но курящий безостановочно Смирнов умудрялся в течение короткого времени наполнить ее заново. Зато пива на столе было в избытке. Кружек шесть полных да еще пара недопитых.
– Цыгане! – воскликнул Григорьев с красным отяжелевшим лицом, когда умолкли скрипки и гитары и отзвучала цыганская песня. – Советская власть освободила вас!.. – Для пущей убедительности он взобрался на стул и взирал на детей табора с высоты своего положения. (Ничего подобного в дальнейшем, а я общался с Григорьевым многие годы, мне видеть не доводилось.) – Советская власть дала вам свободу, возможность учиться… Дала возможность иметь свой цыганский театр «Ромэн»!
Судя по всему, в Жене «сидело» штук двенадцать кружек пива – не меньше.
– Настоящий художник! – кивнул на него Смирнов, увидев нас, не удивившись, словно мы отлучались в туалет на короткое время, и жестом предложил устраиваться рядом.
– Вы что же, весь день просидели здесь? – спросил потрясенный Шамшурин.
– Ну, – подтвердил Смирнов.
– И никуда не выходили?
– А зачем? Чего мы там не видели?
– А цыгане? Каким образом они здесь оказались?
– Шли по улице мимо… Женька увидел их в окно и позвал.
– Братья, – продолжал Григорьев свою речь, борясь с тяжестью своего языка, – пользуясь тем, что вы здесь, хочу выпить за щедрые силы… живущие в цыганском народе!
Он спустился со стула и, не заметив нас, отхлебнул из одной из кружек, что была к нему ближе прочих.
– Ты согласен, Эдик? – спросил он у Смирнова, ища у того поддержки своему поступку. – Хорошо же поют, талантливо!
– Ты прав, Женя!.. – отозвался тот.
Григорьев присел на стул. И спросил, окинув цыган туманным взором:
– А Коли Сличенко… нет среди вас?
– Эк куда хватил! – ответил улыбчивый цыган с вьющимися седыми кудрями, бывший, видимо, за старшего. – Коля нынче по Парижам разъезжает, булки ихние по утрам повидлом намазывает… Худобу тамошних женщин пальцами проверяет… Высоко взлетел!
– Не грусти, старик! – с пафосом произнес Григорьев. – И ты когда-нибудь попадешь в Париж! Я верю, верю, старый!
– Что это ты как Сатин заговорил? – спросил Шамшурин, отпив с жадностью треть кружки.
Григорьев, увидев нас, не удивился. Словно мы вместе с ним просидели здесь до вечера.
– В каждом из нас живет Сатин, – констатировал он. – Это Горький точно уловил… Потому и классик, в отличие от некоторых! – И обратился к цыганам, сунув старшему в руки несколько смятых купюр: – Играйте, братья… Душа музыки просит!
И запели протяжно скрипки, и подхватили печальную мелодию гитары. Зашевелились черноволосые женщины в цветастых платьях и платках, задвигали плечами и руками под музыку. И хором завели песню. И заходили по кругу перед столом, за которым мы сидели. И стало от этой музыки
