из них присесть.
– Смотри! – вдруг сказал Шамшурин, обратив мое внимание на двух вольготно расположившихся у окна посетителей. – Это же Смирнов и Григорьев. Пошли к ним.
Эдик Смирнов был известным мосфильмовским редактором. И числился на картине, на которой мы, студенты-выпускники, проходили практику. Женя Григорьев, с которым мы уже успели познакомиться на студии, был подававшим большие надежды молодым сценаристом, в активе у него к этому моменту были две известные картины, одна из которых «лежала на полке».
– Можно к вам, мастера культуры? – спросил Шамшурин, приблизившись к столу и нависая над головами двух приятелей.
– О, ребята! – воскликнул Смирнов, то ли скупо изъявляя радость, то ли просто констатируя факт. – Присаживайтесь…
Вообще-то Смирнов любил, когда компания начинала разрастаться, – следовательно, посчитал я, это было изъявление радости.
Григорьев, деловитый и серьезный, тоже не возражал против нашего присутствия.
Но что самое интересное, обычно стесненные в деньгах как часто выпивающие люди, на этот раз они, судя по тому, что мы увидели на столе, гуляли широко. (Видимо, Григорьев получил аванс за новый сценарий и пригласил Смирнова отметить это дело.)
В центре стола, отражая утреннее солнце, сияли восемь кружек с пивом – две из них уже были ополовинены. Рядом разместилось блюдо, на котором небрежно лежали несколько золотистых вобл, одна из них уже была почищена и съедена, о чем свидетельствовали валявшиеся рядом голова и золотой мусор чешуи. Но главным украшением пиршества, перед которым меркло блюдо с воблой, являлась фаянсовая суповая тарелка, полная крупных вареных раков, что по тем временам (а шел 1969 год) было неслыханным богатством. И воблу, и раков, к поеданию которых приятели еще не приступили, они, как выяснилось позже, принесли с собой. В баре же можно было купить лишь соленые сухарики, сосиски и заветренные шпроты.
Пока мы пристраивали сбоку свои кружки с пивом и рассаживались, хозяева раннего застолья продолжили свой важный разговор, который мы не рискнули прервать. Освеженные пивом, оба были бодры, глаза у каждого вдохновенно блестели.
– Старик! – восклицал Григорьев. – Они хотят, чтобы я врал. А я не могу. К тому же то, что мне предлагают сделать, несовместимо с написанным ранее. Мой отец – простой шофер, фронтовик… Меня учили не кривить душой.
– Не бери в голову, – убеждал его Смирнов, мусоля во рту папиросу. Он принципиально курил только папиросы. И один сорт – «Беломор». – Хочешь, я покажу сценарий в нашем объединении?
– Надо подумать, – глубокомысленно изрек Григорьев.
И тут оба вспомнили про нас. Возникла пауза. Смирнов бросил взгляд на Григорьева. Тот понял смысл этого взгляда.
– Старики! – сказал он, обращаясь к нам. – Угощайтесь! – И кивком головы указал на стол.
Эта сценка подтвердила то, что я предполагал: приятели гуляют на деньги Григорьева.
Шамшурин длинными пальцами пианиста подцепил одного рака, хрустнул клешней.
Заглянув в тарелку, я понял, что тоже могу взять одного, – раков в тарелке было еще несколько штук, и приятели не останутся обделенными в ответ на свою щедрость.
Мимо нашей компании прошла пара алкашей с лицами кирпичного цвета. Увидев раков в тарелке, оба взглянули на нас, как на врагов народа, которых, будь сталинское время, непременно следовало бы поставить к стенке.
– Вы на студию? – спросил Смирнов, берясь за новую кружку пива.
– Да, в группу, – подтвердил я.
– Уговор: вы меня не видели, – сказал Смирнов.
– Как скажешь! – ответили мы в один голос.
Здесь следует кое-что пояснить. Мы, будучи практикантами, ежедневно ездили на «Мосфильм», где вместе с режиссером фильма, на который нас определили, Верой Павловной Строевой уже второй месяц работали над режиссерским сценарием. Вера Павловна была женщина в возрасте. Фигура ее давно утратила девичью стройность, но лицо ее при этом оставалось худым и сохранило черты былой привлекательности. Знающие люди утверждали, что в молодости она была весьма миловидной и являлась любовницей ценителя женской красоты маршала Михаила Тухачевского, репрессированного в тридцатые годы. Те же знатоки рассказывали: когда она являлась к маршалу на любовное свидание и усаживалась на стул, сняв и положив на колени белые летние перчатки, тот ходил вокруг и с одухотворенным видом играл на скрипке.
У Веры Павловны постоянно возникали конфликты с автором сценария, тоже немолодой женщиной, но в отличие от нее необычайно худой, иссушенной внутренними страстями и беспрерывным курением. И Смирнов, числившийся на картине редактором, играл роль буфера между двумя женщинами. Не единожды ему удавалось примирять ссорящихся дам. Он умел найти нужные слова и предлагал решения, которые удовлетворяли обе стороны. И так уж сложилось, что когда Вере Павловне предстояла очередная встреча с авторшей, она требовала, чтобы рядом непременно находился Смирнов. На заключительном этапе работы над режиссерским сценарием эти встречи происходили почти ежедневно, и Смирнов, привыкший к свободному графику посещения студии, страдал от этого, как зверь, оказавшийся в загоне. И использовал любую возможность, чтобы сбежать из съемочной группы, предоставляя женщинам самим выяснять отношения друг с другом.
– Эдик! – сказал Шамшурин, покончив со своим раком. – А тебя не четвертуют за то, что ты бросил Веру Павловну на съедение авторши?
–Это еще вопрос, кто кого съест!– заявил с улыбкой Смирнов, оторвавшись от пивной кружки и вновь закуривая беломорину.– И потом… Вряд ли они (имелось в виду начальство) найдут желающих, кроме меня, работать с этими дамами…
– Старики! – воскликнул Григорьев. – Не надо портить человеку настроение. Мы отмечаем День Победы, а вы…
– Какой еще День Победы? – удивился я. – Если мне не изменяет память, День Победы в мае, а сейчас конец июня…
– Была бы Победа, а праздновать ее можно в любой день! – глубокомысленно изрек Григорьев.
– Вы еще потретесь малость на студии, тогда поймете, о чем говорит Женя, – заявил Смирнов. И поднял кружку: – За непростой и многослойный кинематографический процесс!
Мы подчинились и, подняв кружки, сдвинули их со звоном над столом с кружками наших знакомых.
Григорьев, всё делавший обычно с серьезным выражением лица, словно посвященный Господом Богом в какие-то важные тайны бытия, пожевал ломтик воблы и сказал:
– Наш человек не может пить без причины, подобно иностранцам… Для русского – это нечто сакральное! И тост – это возможность обратить внимание на то или иное обстоятельство, занимающее его!
– Вот-вот, – поддержал Смирнов. – Иностранцам же поговорить не о чем… Какая у них жизнь? Вялотекущая! Париж, Копенгаген – сытость… А тут… Что ни день, то борьба с крокодилами!.. Иностранец, к примеру, не мог бы написать «Братьев Карамазовых». Ни пороха у него для этого нет, ни яиц!
– Зато иностранец написал «Прощай, оружие!», – заметил я.
– Между прочим, – придвинулся ко мне Григорьев, – наша военная проза не хуже!
