а издевательством над кино-постановщиками. Сегодня режиссеры нужны продюсерам с одной целью: прикрываясь ими, пилить бюджет картины (государственные деньги) в собственных интересах. Поэтому я ушел из кино.
В этой связи нередко приходят на память советские времена, когда на каждый фильм государство отпускало необходимое количество денег, и режиссеры могли спокойно творить и не тратить время на выяснение отношений с директорами картин по поводу нехватки средств. Даже цензура, имевшая тогда место в кино, не могла помешать творчеству. Профессия режиссера была в чести, и художественный уровень фильмов, который определяет не скаредность продюсера, а талант и мастерство режиссера и актеров, был очень высок.
Невыдуманные истории
Заключение
Читатель! Ты прочел литературные записки, рассказывающие о работе кинорежиссера Валерия Лонского, то есть о моей работе.
Оглядываясь на пройденный путь, подводя итоги сделанному, думаю о том, как хорошо, что я за-стал прежний кинематограф, прежний «Мосфильм» и долгие годы участвовал как мосфильмовский режиссер в замечательном деле создания национальных фильмов, внося свою скромную лепту в общий кинематографический процесс.
У меня нет желания идеализировать советское прошлое, которое носило тоталитарный характер, лишая человека права выбора и свободы волеизъявления. Но кинематограф – особая статья! Творчество свободных духом людей, кинорежиссеров, трудившихся в нашем кино, подарило миру немало ярких вдохновенных произведений, которые продолжают жить и сегодня.
У меня всегда вызывал восхищение кинематограф двадцатого века. В нем немало художественных вершин, немало выдающихся фильмов, обогативших человеческий мир и, смею думать, сделавших этот мир добрее и лучше. Я стремился равняться на создателей этих фильмов, мне хотелось догнать их, поравняться с ними на площадке творчества, встать в один строй. Увы, догнать мне их не удалось. Они оказались далеко впереди. Но я благодарен судьбе, что она позволила мне жить и заниматься делом в таком замечательном мире, как кинематограф.
Лёнька – сволочь!
Лето. Жара. На улице градусов тридцать или около того. В городских условиях кажется, что на градуснике гораздо больше. Асфальт плавится, воздух стоит. Но работать надо. Я сижу на киностудии «Мосфильм» в своем кабинете в производственном корпусе, окно в котором выходит во внутренний двор. Мне повезло, во второй половине дня здесь легче дышится, чем в комнатах, расположенных по другую сторону коридора, где окна выходят на улицу Косыгина. Там после двух солнце так шпарит внутрь, что не спасают даже плотные шторы.
На часах уже пять, и через полчаса можно отправляться домой. Машина съемочной группы, которая возит меня на работу, уже стоит во дворе под окнами. Наша съемочная группа находится в подготовительном периоде, и загруженность у меня, режиссера, не такая плотная, как в дни, когда идут съемки. В подготовительном периоде, если выбраны места съемок, утверждены актеры, исполнители ролей и решены первоочередные производственные вопросы, можно позволить себе расслабиться.
Звонит телефон. Снимаю трубку – на проводе мой приятель, тоже мосфильмовец, режиссер Алик Шейн.
– Когда поедешь домой? – спрашивает.
– Минут через двадцать…
– Возьмешь меня? А то я сегодня без машины…
– Какие вопросы!
Мы с Шейном живем рядом: я на Васильевской улице, он на Большой Грузинской.
Кладу трубку. Дописываю задание ассистенту по реквизиту на завтра.
Снова звонок. Это опять Шейн.
– Слушай, – говорит он, – давай возьмем Зархи. Он сегодня тоже без машины. Довезем старика до дома. Метро «Аэропорт» – это же рядом…
– Хорошо, – соглашаюсь я.
Ох уж этот Шейн, всем хочет сделать хорошо! Наверняка сам предложил Зархи эту поездку.
Через четверть часа подъезжаю к входу в главный корпус. Шейн и классик нашего кино Александр Григорьевич Зархи уже ждут меня.
Оба садятся сзади, я сижу впереди рядом с водителем.
Выезжаем за пределы студии. Быстро едем по Бережковской набережной. Машин на дороге немного. Идет 1989 год, и весь автомобильный ужас, от которого город будет задыхаться, еще впереди.
Разговорчивый любопытствующий Шейн беседует с Зархи. Я молча слушаю. Жду возможности задать свой вопрос. Он касается довоенной жизни «Ленфильма», где тогда работал Зархи. Мне хочется узнать подробности о работе над фильмом «Член правительства», к которому был причастен Зархи, и об актере, обладавшем удивительной органикой, Василии Васильевиче Ванине, снимавшемся в нем. Будучи еще не старым человеком, Ванин погиб в начале пятидесятых в авиационной катастрофе.
Здесь необходимо поподробнее рассказать о самом Зархи. Александр Григорьевич, работая в довоенные годы на «Ленфильме», снял в соавторстве с режиссером Иосифом Ефимовичем Хейфецем несколько ярких талантливых картин, составивших славу отечественного кино. После войны, году приблизительно в 1950-м, они расстались. Зархи переехал в Москву и с 1955 года стал работать на «Мосфильме», где поставил немало фильмов, но уже уровнем пониже, за исключением «Высоты» и «Анны Карениной» с Татьяной Самойловой.
Впервые я увидел его в семидесятом году, когда снимал на «Мосфильме» свой дипломный фильм. Навстречу мне по коридору шел прогуливающейся походкой, заложив руки за спину, устремив голову вперед, невысокого роста седой человек с чаплиновскими усиками. И в облике его было что-то чаплиновское, но скорее карикатурно-чаплиновское, а не трогательное, как у великого артиста. Глаза у него были другие. Не было в них той доброты, что была в глазах Чарли. Они смотрели холодно, с оттенком презрения. Недаром некоторые мосфильмовцы называли Александра Григорьевича пародией на Чаплина.
Став впоследствии мосфильмовцем, я неоднократно в течение многих лет встречал Зархи прогуливающимся в свободные минуты по коридорам студии с брезгливым выражением лица, погруженного в какие-то свои недоступные простым смертным высокие мысли. Когда я с ним здоровался, он или не замечал меня, или – в зависимости от настроения – отвечал сдержанным кивком головы, как старший по званию младшему.
Однажды, прогуливаясь по коридору четвертого этажа производственного корпуса, где традиционно располагались комнаты съемочных групп, он обратил внимание на табличку на одной из дверей. На ней было написано: «Фильм такой-то… Режиссер-постановщик – Перепелятников».
– Скажите! – обратился Зархи ко мне (я в эту минуту проходил мимо). Лицо его выражало крайнее недоумение. – Разве может быть кинорежиссер с фамилией Перепелятников?!
Я только пожал плечами. А он двинулся по коридору дальше, наклонив удивленно голову – дескать, дожили!
В результате моих наблюдений за ним на заседаниях художественных советов я убедился, что Зархи нравились в основном собственные фильмы, ну и еще фильмы братьев Михалковых (по-моему, он заискивал перед Михалковым-отцом). Их (фильмы Михалковых) он и хвалил постоянно. На фильмы других режиссеров, и в первую очередь начинающих, Зархи обычно набрасывался с жесткой критикой. Но даже если и не выступал с критическими словами, то сидел с презрительной миной, по которой
