можно было понять его отношение к данному произведению.
Директор картины Александра Демидова, с которой мы были дружны многие годы и сделали совместно два фильма, рассказала мне как-то об одном случае, связанным с Зархи.
Она, Демидова, работала директором съемочной группы фильма «Чичерин», который ставил Александр Григорьевич. В один из дней членам группы показывали в малом зале фильм «Годы странствий» (по роману К. Федина), сделанный тем же Зархи. Так было принято в прежние годы на «Мосфильме». Когда режиссер начинал работу над новым фильмом, он показывал членам группы один-два своих прошлых фильма, чтобы познакомить тех, с кем работал впервые, со своим, скажем так, творческим почерком… И вот идет просмотр. Фильм близится к концу, финал, и вдруг Демидова слышит, что кто-то громко всхлипывает в зале, впечатленный увиденным. «Кого это так проняло?» – подумала она. Зажегся свет, и Демидова увидела, что это Зархи. У классика по щекам текли слезы. Так его растрогало собственное произведение!
В этой связи мне припомнилась история, связанная с М. Горьким, прослезившимся во время чтения артистам МХАТа пьесы «На дне». Завершив чтение одной из сцен, Горький пустил слезу, а потом сказал, утерев усы: «Хорошо написал старик!»
Ну что же, подлинное искусство – вещь эмоциональная, иногда действует и на самих авторов произведений!
Еще одна интересная деталь к портрету Зархи. На съемках Александр Григорьевич любил показывать артистам, как им следует играть. Чаще всего показы эти выглядели достаточно карикатурно. Но артисты, уважая классика, снявшего целый ряд знаменитых кинокартин, молчаливо взирали на шаманство режиссера, не отваживаясь перечить. И старались, каждый в силу своего дарования, воспроизвести то, что им показывал Зархи. И только один артист как-то не выдержал и сказал, что он не станет повторять это кривляние, а будет играть так, как умеет. Это был артист Олег Борисов, снимавшийся в роли Федора Михайловича Достоевского в фильме «26 дней из жизни Достоевского». Когда же Зархи предложил ему в одной из сцен показать иконе, висевшей в интерьере, кукиш, Борисов не выдержал и ушел с картины, отказавшись от такой привлекательной роли. А в те годы получить подобную роль считалось большой удачей. Фильмы о Достоевском были редким явлением. Их почти не было. Если великий писатель и появлялся на экране, то чаще всего в качестве периферийного персонажа.
Председатель Госкино Ф. Ермаш и генеральный директор «Мосфильма» Н. Сизов, возмущенные поступком артиста, издали приказ, по которому съемочным группам запрещалось снимать О. Борисова на «Мосфильме». И в течение некоторого времени мосфильмовские режиссеры были лишены возможности сотрудничать с этим замечательным артистом. Брешь в этом вопросе пробил, кажется, Вадим Абдрашитов, который с помощью худрука объединения, где он работал, Юлия Яковлевича Райзмана сумел уговорить начальство разрешить ему снимать О. Борисова в фильме «Остановился поезд».
Достоевского же в картине Зархи сыграл артист Анатолий Солоницын. Как он попал на освободившееся место и почему согласился – это отдельная история.
Зархи же потом (по словам В. Абдрашитова) топил картину «Остановился поезд», где только мог, заявляя, что это серьезная неудача авторов.
Но вернемся к нашей поездке. В долгой беседе Зархи и Шейна возникла пауза, и, воспользовавшись этим, я заговорил о фильмах, снятых Александром Григорьевичем в «ленинградский период», и конкретно о фильме «Член правительства», актерские работы в котором меня восхищали. Особенно работы В. Ванина и В. Марецкой.
Вспоминая довоенный «Ленфильм», Зархи оживился, глаза его загорелись. Я никогда не видел его таким одухотворенным.
Рассказывая о прошлом, он заговорил о художественном руководителе «Ленфильма» Адриане Ивановиче Пиотровском, который был арестован в 1938 году по обвинению в шпионской деятельности и в том же году расстрелян. Пиотровский многое сделал для становления Зархи и Хейфеца как режиссеров. И вообще довоенный «Ленфильм» в немалой степени обязан своей славой Пиотровскому, без участия которого не снималась ни одна картина. На глаза Александра Григорьевича накатила печальная дымка, и он вдруг нервно вскричал: «Лёнька – сволочь!»
Мы с Шейном оторопели от столь неожиданного проявления классиком чувств.
– Кто?! – спросили мы в один голос.
– Лёнька! – последовал ответ. – Сволочь!
– Какой Лёнька, Александр Григорьевич?!
В рассказе о Пиотровском столь эмоциональное заявление о том, что какой-то неизвестный нам Лёнька – сволочь, выглядело по меньшей мере странно.
– Какой Лёнька?!
И Зархи наконец пояснил:
– Лёнька Трауберг!
Трауберг? Леонид Захарович? Знаменитый кинорежиссер, снявший в соавторстве с Г. Козинцевым несколько замечательных фильмов?! Мы даже как-то растерялись от столь нелицеприятной оценки, данной этому человеку. Трауберг был для нас классиком, как и Зархи, но для самого Зархи Трауберг был просто товарищем по студии, почти ровесником, с которым они трудились на «Ленфильме» бок о бок многие годы.
И вот что рассказал по этому поводу Александр Григорьевич.
– Когда на «Ленфильме» узнали, что арестован Пиотровский – а для нас это стало настоящей трагедией, – в личном разговоре со мной Лёнька (Трауберг) сказал, что в том, что произошло, виноват усатый мерзавец – имелся в виду Сталин. Представляете?! Разве это не подлость?! – И Зархи вновь изрек: – Сволочь!
– Почему же он сволочь? – не выдержал Шейн. – По сути, он прав…
– Да потому! Он сказал и ушел. А я две недели мучился, страдал, не зная, что мне делать: то ли он донесет на меня в НКВД, что я не отреагировал должным образом на его слова, то ли это сделать мне, пока он не донес первый!
Эта история про Лёньку-сволочь удивительно точно, лучше иных рассказов на эту тему, передает жуткую атмосферу, царившую в стране в конце тридцатых. Любое неосторожное высказывание могло стоить человеку жизни. Людей забирали ежедневно и отправляли на смерть.
В общем, все окончилось благополучно. Трауберг был и остался порядочным человеком, да и Зархи не совершил подлого поступка. Ни тот, ни другой не стали доносчиками. Но нервы «Лёнька – сволочь» Александру Григорьевичу основательно попортил, если даже спустя пятьдесят лет он столь эмоционально реагировал, вспомнив про этот случай.
Выпьем пива!
Мы вышли из метро к Киевскому вокзалу. Отсюда в сторону «Мосфильма» ходил троллейбус.
Было утро, начало десятого.
Шамшурин взглянул на циферблат ручных часов.
– Слушай, – сказал он, – у нас есть еще время. Пошли в бар пивка выпьем.
Дойти до пивного бара на Дорогомиловке было делом нескольких минут.
В баре было еще по-утреннему тихо. Пахло хлоркой после уборки. В разных углах сидели несколько человек. Пьющий народец, охотник до пива, только начинал подтягиваться, желая остудить холодным пенным напитком горящие после вчерашнего «трубы».
Мы взяли по кружке пива и пошли вдоль столиков, решая, за какой
