гармошкой, укрепленной возле рта; они развлекали дворовую публику, играя одновременно на нескольких инструментах.
Савва Кулиш был «человек-оркестр». Он был всеяден в своих интересах. Словно чувствовал, что ему отпущен не очень длинный срок на этой земле. Он был не просто кинорежиссером, он был деятелем кино. Как Иван Пырьев. Или Михаил Ромм, у которого он учился режиссуре и сделал под его руководством прекрасный фильм «Последние письма» (совместно с Х. Стойчевым).
Кулиш вел режиссерскую мастерскую во ВГИКе, был членом Президентского совета по культуре, возглавлял Гильдию кинорежиссеров Москвы. Был секретарем Российского и Московского союзов кинематографистов. В последний год перед смертью руководил Московским союзом в качестве председателя. В семидесятые и восьмидесятые годы вел секцию молодых кинематографистов при Союзе кинематографистов СССР, занимаясь с начинающими режиссерами не только вопросами мастерства, но и давая им уроки нравственности на самых разных примерах, в том числе и из собственной практики.
Всего того, чем он занимался, с лихвой хватило бы на жизнь нескольких человек.
Кроме этого, Савва Кулиш был бойцом. Не в том смысле, что стоял с «калашниковым» на страже полкового знамени или отбивался от афганских моджахедов. А в том, что умел защищать произведения киноискусства и их авторов от нападок всякого рода идеологических начетчиков, которых во времена советской власти было немало.
В течение двадцати с лишним лет мы бок о бок работали с Саввой в Первом творческом объединении киностудии «Мосфильм», куда пришли в семидесятом году: я – после окончания режиссерского факультета Института кинематографии, он – приехав с «Ленфильма», где снял свой яркий фильм «Мертвый сезон», имевший большой успех и среди зрителей, и среди кинематографистов.
До начала семьдесят третьего года Первым объединением руководил прославленный комедиограф Г. В. Александров, затем его возглавил не менее титулованный художник С. Ф. Бондарчук. Большинство заседаний художественного совета объединения, где обсуждались режиссерские сценарии, кинопробы, отснятый материал картин и готовые (в том числе и наши) фильмы, проходили при нашем участии. Сначала мы приходили на заседания, испытывая острый интерес к происходящему, затем – став членами художественного совета – по положению. Прокурорский тон на заседаниях худсовета задавали три внештатных члена коллегии, крупные в прошлом чиновники – двое из комитета кинематографии, третий из числа руководителей литературного журнала «Звезда», а также главный редактор Первого объединения, человек умный, но циничный, готовый в угоду начальству называть черное белым и наоборот.
Когда заседания художественного совета проводил С. Бондарчук, была уверенность, что он не даст начетчикам погубить тот или иной неординарный замысел или талантливый фильм, правдиво отражающие жизнь. Хотя ему порою это давалось непросто. Но С. Бондарчук часто бывал в отъезде, и в его отсутствие заседания проводил главный редактор, и тогда обсуждение сценариев, отснятого материала или готового фильма, если они не были откровенной конъюнктурой, превращалось в «ледовое побоище». От режиссеров, особенно молодых, летели щепки! И вот здесь роль Саввы Кулиша трудно переоценить. Он неизменно выступал в поддержку всего нового, неожиданного, талантливого. Человек широко образованный, глубоко мыслящий, владеющий словом, не заискивающий перед начальством, он смело вступал в полемику и воздействовал на окружающих силой логики и железных аргументов. Он умел убеждать, и оппонентам трудно было с ним спорить. И если они не давали задний ход, то лишь потому, что откровенно служили идолу идеологии. Помню, как кривились их лица, словно от зубной боли, когда Кулиш появлялся на заседаниях худсовета.
Только благодаря настойчивости и нечеловеческому упорству Кулиша в фильме «Взлет» на роль Э. Циолковского был утвержден поэт Евгений Евтушенко, ни разу до того не выступавший в качестве киноактера. Первоначально все были против – от директора «Мосфильма» Н. Сизова до председателя Госкино СССР Ф. Ермаша. И все же Кулиш сумел всех убедить. К слову сказать, Эльдару Рязанову, намеревавшемуся взять того же Евтушенко на роль Сирано де Бержерака в картине по одноименной драме Ростана, сделать этого не удалось. И Рязанов, не видя в роли Сирано другого исполнителя, был вынужден отказаться от съемок этого фильма.
Так же смел и решителен был Кулиш на больших худсоветах «Мосфильма», которые проводил директор студии. И там он отчаянно бросался в бой, когда молодому художнику и его произведению грозила беда, когда в угоду вкусовщине из фильмов изымались сомнительные, по мнению идеологов, сцены.
Немало защитил он ярких людей и талантливых фильмов, которые продолжают жить и радовать своих зрителей и сегодня. Савва Кулиш живет не только в своих картинах, но и в тех фильмах, защитником которых он выступал, спасая их от идеологических начетчиков.
Особая страница – общественная деятельность Кулиша. О многих его постах было сказано в начале этих заметок. В течение восьми лет мы сотрудничали в секретариате Московского союза кинематографистов, он был секретарем, я – председателем. На всех важнейших заседаниях появлялся Савва. Преданный кинематографу, он не хотел оставаться в стороне от тех процессов, которые происходили в стране в девяностые годы и отражались на биении кинематографического пульса, то замедляя его, то учащая. Кулиш умел слушать этот пульс и потратил немало душевных сил и здоровья на то, чтобы привлечь внимание сильных мира сего к проблемам кинематографического искусства и к плачевному состоянию отдельных своих коллег.
Он не мог нормально отдыхать и был постоянно в движении, передвигаясь с одной встречи на другую, с одного совещания на другое. Случалось, он частенько опаздывал на заседания секретариата, и мы, его товарищи, нередко шутили по этому поводу, предлагая ему избавиться от половины нагрузок и «уполовинить» свой общественный график. Савва отмахивался и только хмурил брови, теряя на короткое мгновение чувство юмора. Иногда, устав от бесконечной гонки, подрастратив необходимый запас сил, он засыпал на заседаниях секретариата, и тогда присутствующие старались говорить вполголоса, чтобы продлить его случайный сон.
Я не могу представить его где-нибудь на пляже у реки или у моря, праздно лежащим на песке и бездумно глядящим в небо. Или бесцельно шагающим по улице и разглядывающим встречных красоток. Он постоянно находил себе занятие и был при деле: то ли писал сценарий или статью, то ли устраивал чью-то судьбу, толкаясь в двери разных начальников, то ли сидел в просмотровом зале, помогая своему студенту доделать фильм, то ли спешил на очередное совещание, где обсуждались вопросы кинематографического бытия. В этом была особенность его натуры.
Как-то странно говорить о Савве Кулише в прошедшем времени. Ушел он, конечно, до срока, не допев многое из своих кинематографических задумок…
И все же его образ, образ «человека-оркестра», идущего по кинематографической дороге, играющего на разных инструментах свои неповторимые мелодии, долго
