будет светить нам через годы и возбуждать интерес новых поколений любителей кино не только своими фильмами, но и своей личностью.
Кинопроба Всеволода Пудовкина
Эту историю мне рассказала в середине восьмидесятых годов второй режиссер Валентина Владимировна Кузнецова, старейший работник «Мосфильма», работавшая еще с классиками нашего кино С. Эйзенштейном, М. Роммом, И. Пырьевым и др.
В 1943 году, во время войны, в Алма-Ате, куда был эвакуирован «Мосфильм», С. Эйзенштейн приступил к работе над фильмом «Иван Грозный». Кузнецова была его ассистентом.
В павильоне местной киностудии снимали кинопробы. На роль митрополита Филиппа пробовали кинорежиссера Всеволода Пудовкина, являвшегося еще и хорошим актером. Известно, что Пудовкин был правоверным членом партии, свято верившим в идеи коммунизма.
Дело происходило летом. Стояла сильная жара. Кроме прочего в павильоне горели многочисленные осветительные приборы, и дышать было нечем. На Пудовкине, мужественно стоявшем в кадре и ожидавшем начала съемки, было много разной церковной одежды, а поверх еще и теплая шуба. А начало съемки все откладывалось: то одно надо было поправить по указанию С. Эйзенштейна, то другое, то третье… И вот, не выдержав духоты, будучи уже немолодым человеком, Пудовкин потерял сознание и рухнул на пол. Остроумец Эйзенштейн, взглянув на него, мгновенно воскликнул: «Партийное нутро не выдержало религиозной оболочки!»
Режиссер марк донской и фильм феллини «восемь с половиной»
Тысяча девятьсот шестьдесят третий год. Лето. В Москве проходит III Московский международный кинофестиваль. В те годы это был очень авторитетный кинофестиваль, куда стремились попасть со своими фильмами многие титулованные кинематографисты мира. В конкурсной программе фестиваля представлен фильм Федерико Феллини «Восемь с половиной». Феллини к этому моменту – весьма знаменитый режиссер, имеющий двух «Оскаров» за лучший иностранный фильм («Дорога» и «Ночи Кабирии») и Золотую пальмовую ветвь на Каннском фестивале за фильм «Сладкая жизнь». Сам Феллини в дни фестиваля вместе с женой Джульеттой Мазиной находился в Москве.
Конкурсное жюри возглавляет советский режиссер Григорий Чухрай. Членами жюри являются выдающиеся мастера кино – Серджо Амедеи (сценарист, Италия), Стэнли Крамер (режиссер и продюсер, США), Жан Маре (актер, Франция), Нельсон Перейра дос Сантос (режиссер, Бразилия), Ян Прохазка (писатель и сценарист, ЧССР), Сатьяджит Рой (режиссер, Индия), Киёхико Усихара (режиссер, Япония). Кинематографистам эти имена хорошо знакомы.
Для демонстрации фестивальных фильмов предоставлены лучшие кинотеатры и площадки города, такие как «Россия» (на Пушкинской), «Ударник», «Художественный» и др., а также большой зал Кремлевского дворца съездов, недавно построенного, и спортивная арена Дворца спорта в Лужниках, переоборудованная для просмотра фильмов и вмещающая около десяти тысяч зрителей за один сеанс. Десять тысяч – внушительная цифра!
В зале Кремлевского дворца съездов шла конкурсная программа. Там я посмотрел картину Феллини впервые. Во второй раз я ее посмотрел во Дворце спорта в Лужниках. Напоминать ее содержание сейчас не имеет смысла. Картина меня ошеломила, потрясла. Ничего подобного до того мне видеть не приходилось. Но что потрясло меня не меньше – это то, что люди, заполнившие громадный зал, во время сеанса очень внимательно смотрели картину, и никто не уходил. Это несмотря на то, что фильм сложный по форме и столь же непростой по содержанию, и советским зрителям, привыкшим к другому кино, трудно было воспринимать его.
Уже после сеанса, на выходе из зала в Лужниках, я слышал разные мнения, но главное – фильм почти никого не оставил равнодушным. Потрясение было серьезным. Сны, фантазии героя, воспоминания его о прошлом и его реальная жизнь в настоящем, встречи с женщинами из разных времен, оказавшими на него влияние, – все это было смешано воедино в кинематографическом потоке, что обескураживало бОльшую часть зрителей, они ощущали себя наподобие неразумных детей, неспособных охватить умом явленное на экране, но понимали, что прикоснулись к чему-то потрясающему и удивительному.
На следующий день, придя на Киностудию имени М. Горького, где я работал до поступления во ВГИК, и оказавшись в холле возле кабинета директора студии, я встретил там режиссера Марка Семеновича Донского, кого-то нетерпеливо ожидавшего.
М. Донской, невысокого роста, по-юношески энергичный, несмотря на свои шестьдесят с лишним лет, очень эмоциональный, считался на киностудии фигурой достаточно колоритной из-за свойственных ему эксцентричных выходок. И являлся героем многих местных баек. Он мог погнаться за нерадивым ассистентом или рабочим по коридору, чтобы дать тому тумака, или бить себя кулаком по голове, если актер испортил во время съемки хороший дубль. В силу возраста он не помнил имен многих сотрудников студии и из-за этого выработал универсальное обращение к окружающим – «Коздалевский». Коздалевский, не мелькай в кадре! Коздалевский, плохо следишь за реквизитом! Коздалевский, принеси пепельницу! Откуда это слово вошло в его обиход и что оно означало, знал только он.
Я был хорошо знаком с М. Донским, потому как принимал участие в съемках двух его фильмов – «Фома Гордеев» (1959) и «Здравствуйте, дети!» (1962).
Увидев меня в холле, Марк Семенович тут же остановил меня вопросом:
– Коздалевский! Ходишь на кинофестиваль?
– Хожу.
– Фильм Феллини «Восемь с половиной» видел?
– Видел, – радостно признался я.
Донской тут же продолжил со скорбным выражением лица, словно вел с кем-то незримым диалог, а меня остановил только для того, чтобы я был свидетелем этого диалога:
– У-у-у… – простонал он. – Если ты художник… Так покажи мне, что мучает художника, покажи его сомнения, творческую лабораторию… Силу мысли! А что ты мне показываешь, Феллини? Одна баба, другая, третья, и еще черт-те сколько! И все лезут под него. Жизнь художника состоит не из баб! Жизнь художника – это борьба! Борьба с голодом, нищетой, неграмотностью, беззаконием, в конце концов, борьба за мир – против войны! Где искусство реализма?.. Нет его – сплошной Коздалевский! – Все это говорилось хоть и темпераментно, но скорбно и вкрадчиво. Так Донской обычно начинал свои речи, было ли это на партсобраниях, студийных худсоветах, встречах со зрителем или беседах со студийной молодежью. Поначалу тихо, а потом, словно сорвавшись с места, яростно сотрясая воздух. Манера всегда была одна и та же. И тексты были во многом схожи.
Я попытался что-то сказать в защиту фильма, сказал, что испытал потрясение, посмотрев его. И дело, в конце концов, не в женщинах и не в их количестве, главное – мир художника, воплощенный средствами кино.
Но мои слова Донского не убедили. Он взглянул на меня, как на хворого, и, пока еще придерживая вожжи, продолжал:
– Однажды мой друг Рене Клер сказал мне… – Донской любил называть известных кинематографистов друзьями, а там – пойди проверь, так ли это. (Впрочем, если
