исполнилось еще и одиннадцати лет.
Екатерина одобрила строгость Панина. Она не раз была, как сама говорила, «в превеликом амбара»[15], когда до нее доходили слухи о том, что Панин или Захар Чернышев затеивали в присутствии Павла разговоры о похождениях некоего итальянца Казановы или читали ему Жиль Блаза.
Согласилась она и с мнением Никиты Ивановича о составе Совета, заметив, впрочем, что желает придать ему на время войны постоянный характер. Никите Ивановичу ничего не оставалось, как распорядиться о созыве Совета на следующий день, 4 ноября. Заседание имело быть в личных покоях Ее Императорского Величества.
* * *
В тот памятный для Никиты Ивановича вечер свет в комнатах Екатерины не гас до позднего часа.
Из-за кавалергардов доносился звонкий детский смех, перемежавшийся шумом сдвигаемой мебели и веселой возней. Караульные, сидевшие в вахмистерской, недоуменно переглядывались, не понимая, что происходит. Сцена, разворачивавшаяся за плотно притворенными двустворчатыми дверями, была и в самом деле необычна.
Резвый мальчик со смышленым лицом, облаченный в щегольской бархатный кафтанчик и белые бумажные чулки, бегал, скользя между несколькими находившимися здесь вельможами. Это был Александр Данилов сын Марков, от которого Екатерине была привита оспа. Императрица от души смеялась, глядя, как он бегал от преследовавшего его графа Кирилла Григорьевича Разумовского. Граф то приседал, размахивая руками, кудахча, как наседка, то принимался семенить по залу, с преувеличенной комичностью загребая ногами. Мальчик легко уворачивался, прячась то за широкую спину Григория Орлова, то за спинку кресла, в котором расположился Захар Григорьевич Чернышев, вице-президент Военной коллегии.
Наконец Разумовскому удалось оттеснить шалуна в угол, но мальчик, скользнув между неловких рук графа, сильно толкнул его – и вдруг спрятался под пышный подол императрицы.
Чернышев замер, Орлов засмеялся. Один лишь Кирилл Григорьевич сохранил хладнокровие и, приблизившись к императрице, сказал:
– Извольте вылезать, сударь, не уподобляйтесь туркам, которые от генерального сражения завсегда по своим степям бегают.
Но мальчик, чувствуя, что на него не сердятся, не спешил покидать свое убежище.
– Неслыханная дерзость, – пробормотал Чернышев.
– Оставь его, Захар Григорьевич. – Рискованная выходка явно не была неприятна Екатерине. В последние дни Марков сделался ее любимцем.
– Александр Данилыч, не темно ли вам? – спросила императрица, сдерживая улыбку.
– Темно, – донеслось из-под подола.
– Григорий Григорьевич, сделай одолжение, принеси свечу, – обратилась Екатерина к Орлову. Орлов зашелся в хохоте.
– Ну так я сама принесу, – Екатерина встала и вдруг быстро сделала шаг в сторону. Маленький проказник, очутившись на свету, завизжал от восторга и удовольствия.
Екатерина подхватила его за руку и направилась в соседнюю комнату, где уже был накрыт стол для ужина. Мальчик был посажен по правую руку от императрицы.
«Если Вы хотите знать, кому он принадлежит, – напишет Екатерина вскоре Ивану Григорьевичу Чернышеву в Лондон, – то брат Ваш говорил, что со временем он займет место Бецкого – и не спрашивайте меня больше».
Намек более чем прозрачный.
Президент Академии художеств и начальствующий над воспитательными домами империи Иван Иванович Бецкий, «сфинкс», как называла его Екатерина за чрезвычайную молчаливость и загадочное выражение лица, имел привилегию читать императрице французские романы в часы послеобеденные.
Люди, осведомленные в придворных конъюнктурах, объясняли столь необычную милость давним, еще со штеттинских времен, знакомством Бецкого с матушкой Екатерины. Сплетни на этот счет ходили разные.
Бецкий, как о том свидетельствовала его усеченная фамилия, и сам был незаконнорожденным сыном графа Трубецкого.
Забегая вперед, скажем, что судьба юного Маркова, вскоре нареченного Оспенным и пожалованного в графское достоинство, будет коротка и печальна. Умрет он молодым.
Кормили во дворце скверно. Екатерина сама довольствовалась на ночь куском вареной говядины и стаканом воды, подкрашенной вином, и других не баловала. Разумовский, известный гурман, пенял себе, что не догадался поужинать дома.
– Что смотришь сентябрем, Захар Григорьевич? – не выдержала наконец Екатерина, – не турок ли испужался?
– Та ни, – мигом ответил Разумовский, – он, матушка, как Юлиус Кесарь, зараз три дела делает – мясо жует и план генеральской кампании составляет.
– Где ж третье дело, Кирилл Григорьевич?
Разумовский только этого и ждал. Зажурился, голосом заиграл.
– Мы ж, матушка, не одну, а две войны ведем. С ляхами не кончили, с турками начинаем. Оно, конечно, может, так и нужно. У нас же систе-э-ма, – протянул он. – Как, бишь, ее в Иностранной коллегии зовут?
– Северный аккорд, – ухмыльнулся Орлов.
– Вот, вот… Аккорд. Две войны и ни одного альянса.
Не смолчал и Чернышев.
– Нынешние столь печальные обстоятельства почитаю следствием неудачных действий в Польше, – отчеканил он.
Екатерине был известен решительный настрой Чернышева. Она помнила, что еще осенью 1763 г., сразу после смерти Августа III, Чернышев предлагал внезапным военным ударом вернуть Белоруссию и западно-украинские земли. Его «мнение» было запечатано в конверт и до поры положено в секретный архив собственной Ее Императорского Величества канцелярии.
– Сразу надо было дело делать, а не с «фамилией»[16] лясы точить, – продолжал Чернышев, – пятый год дядя с племянниками не могут договориться.
Каламбур Чернышева оценили по достоинству. Не только Понятовский, польский король, доводился племянником Чарторыйским, но и посол в Польше граф Николай Васильевич Репнин был племянником Панина.
В разговор вступил Орлов, любивший к месту и не к месту вспоминать Бестужева, которого считал дипломатом непревзойденным:
– Если бы держались, как покойный Алексей Петрович советовал, австрийского союза, то турки ни при каких обстоятельствах одновременно против нас и цесарцев оружие не подняли бы. Теперь же и в польских, и в турецких делах Вены опасаться приходится.
После ужина Александр Данилович был отправлен спать, а Екатерина «с кавалерами изволила забавляться в карты».
В одиннадцатом часу Чернышев и Разумовский откланялись.
Орлов остался.
Век осьмнадцатый был веком патриархальных кланов. Немало их было и в начале екатерининского царствования – братья Чернышевы, Панины, Долгорукие, семейства Голицыных, Шереметевых.
Но среди всех выделялись своей дружбой братья Орловы. Их было пятеро. Почти до конца века они не делили своих огромных поместий.
За хозяйством смотрел старший брат Иван – младшие вставали при его приближении из-за стола, называли почтительно «папенька, сударушка». Григорий, Алексей, Федор пошли по военной части, Владимир – единственный, получивший кое-какое образование, стал впоследствии по кредиту Григория, фаворита Екатерины, президентом Академии наук.
К началу войны Григорий Орлов находился, как тогда выражались, «в случае» уже десятый год. Двадцатипятилетний адъютант генерал-фельдцейхмейстера Петра Ивановича Шувалова еще весной 1759 г. обратил на себя внимание Екатерины, бывшей тогда великой княгиней. Высокий, статный, Орлов был, по отзыву Екатерины, «самым красивым человеком своего времени». Близость к великой княгине льстила честолюбию Григория. Он быстро потерял голову. «Sa passion pour moi eétait publique»[17], – вспоминала впоследствии Екатерина. Однако
