хасидские общины, – в числе последних мест на Земле, где основной язык – идиш. Когда я смотрю на этих мужчин в широкополых черных шляпах и лапсердаках, с пейсами и цицит, выделяющихся в любой толпе, как могут выделяться только пришельцы из другой эпохи, какие-нибудь «попаданцы», всем своим видом и поведением ограждающие себя от окружающего мира, когда я вижу их и слышу их речь, я испытываю странное чувство. Ведь они – свои, но из другого времени, словно бы это мои предки, невероятным образом оказавшиеся здесь и сейчас; но в то же время я точно знаю, что они не видят во мне ни «своего», ни даже (или – уж тем более) своего «потомка», а видят «скорее не-еврея, чем еврея»; того, кому можно – в лучшем случае – попытаться помочь. И они помогают как могут – надеть тфилин, потрясти лулав на Суккот[78]. «Excuse me, are you Jewish? Then take this!» В большинстве случаев на этом общение и заканчивается. Но у меня есть врачебная привилегия – прямой доступ к более откровенному и содержательному общению. Одна из моих пациенток – Хана, хасидка из Боро-Парка. Когда-то я лечил ее от рака молочной железы. В конце курса ЛТ она пришла на прием со своим мужем Шломо и попросила уделить им несколько минут. «Только так, чтобы никто больше нас не видел». Мы заперлись в одном из свободных кабинетов, и Шломо извлек из портфеля тфилин и Сидур[79].
– Это вам, доктор. Сейчас я научу вас их надевать. Старайтесь надевать как можно чаще, это большая мицва. Всякий раз, когда вы будете их надевать, на вас и на нас будет снисходить благословение. Это теперь наша связь.
С тех пор прошло двенадцать лет, и я до сих пор время от времени (хоть и куда реже, чем надо бы) надеваю тфилин, как учил меня Шломо, и чувствую наше родство. Хана всегда звонит мне на еврейские праздники, спрашивает, как моя семья, просит напомнить, сколько у меня детей. У нее самой, хоть мы с ней почти ровесники, уже целая орава внуков. Мир, в котором они живут своей огромной семьей, диаметрально противоположен моему, но они – безусловно «свои», потому что у меня есть подаренный ими и до сих пор приятно пахнущий кожей тфилин, наша неразрывная связь.
И как не упомянуть компанию, собственно, израильтян, с которыми мы жили по соседству в Лонг-Айленд-Сити: Мерав, Гад, Лирон, Гидон, Мор и другие. Сабры, наши ровесники, чей родной язык – иврит, чьи родители – выходцы из Восточной Европы, из Марокко, из Йемена, но сами они – уже просто израильтяне, как мои дети – американцы. На то время, пока они были нашими соседями, мы, хоть и не владеем ивритом, влились в их веселую и радушную компанию. По субботам вместе пили вино и жарили шашлыки, пока наши дети носились как оголтелые по двору. Ходили друг к другу в гости, вместе справляли дни рождения и еврейские праздники. Кое с кем из них продолжаем дружить и по сей день, хотя мы-то давно уже перебрались в дальний пригород и теперь видимся с ними редко. Общий язык у нас – английский, и мне кажется, наш «культурный» барьер – не больше и не меньше, чем с другими англоговорящими друзьями из разных стран – французами, немцами, иранцами… Или все-таки меньше?
Если говорить о кухнях, которые, само собой, у всех разные (у ашкеназов – кнейдлах и гефилте фиш, у бухарских евреев – плов и лагман, у грузинских – харчо и калиа, у йеменских – джахнун и малавах, у сирийских – киббех и маджадра), то израильская кухня, вобравшая все эти отдельные кухни еврейской диаспоры, представляется безумной мешаниной, эклектичным фьюженом, не имеющим собственного лица. Но, разумеется, именно в этом и состоит ее уникальность. И марокканский мергез, и венский шницель давно стали «натурализованными гражданами» израильской кухни.
Вообще, казалось бы, кроме общности происхождения и религии, все эти разрозненные еврейские общины мало что связывает. Но после 7 октября, когда евреи всего света очутились в оборонительной позиции (как сказал в своей проповеди на Йом-Киппур раввин из местного Хабада: «Раньше мы думали, что мы часть большого, мультикультурного сообщества, а теперь мы видим, что мы – нация, которая сама по себе»), это стало почвой для новой сплоченности. Потому что в наши дни любой еврей, где бы он ни находился, чувствует, что весь мир против него, а те, кто примкнул к мировому большинству, сменив свою кипу на куфию, чувствуют это острее всех, хотя, возможно, и не признаются себе в этом. Потому что ходить в кипе по Нью-Йорку (Лондону, Парижу, Берлину) становится небезопасным. Потому что произносить вслух некоторые азбучные истины (например, говорить, что ситуация в Израиле не может быть приравнена к апартеиду в ЮАР, война в Газе – к Холокосту, магендовид – к свастике, а террористы ХАМАС – к повстанцам в Варшавском гетто) можно только среди «своих» – евреев и сочувствующих. Потому что круг «своих» становится все у́же, а стены между этим кругом и остальными – все толще. Потому что от лозунгов «From the river to the sea, Palestine will be free», «There is only one solution, intifada revolution» и «We don't want two states, we want all of '48»[80], выкрикиваемых на кампусах лучших американских университетов, веет Хрустальной ночью. И потому что фотографии убитых палестинских детей всякий раз вынимают мне душу и разрывают сердце. И я помню, что над схваткой – только пыль, и не пытаюсь корчить из себя беспристрастного наблюдателя. Но отдаю себе отчет и в том, что скатываюсь, как все, в бинарное мышление, в дихотомию «мы – они», хотя раньше вроде бы никогда не мыслил в таких категориях.
Как после всего этого выстраивать диалог? Как поверить в единое мирное будущее для «них» и «нас» (а не в ту жуткую мечту националистов с обеих сторон, где есть только «мы», а «их» нет)? Как избежать упрощения, ведущего к войне, и только к войне? Шататься, как в юности, по городу, который люблю и с которым связана бо́льшая часть моей жизни, но который в последнее время все меньше ощущаю своим. Искать в нем «свое» или, наоборот, уходить с головой в чужое – в его бесконечно увлекательную историю и географию, в полувоображаемое пространство, где можно «готовить еду, а не войну», то и дело открывая для себя что-то новое, в том числе и уже исчезнувшее или находящееся на грани исчезновения.
Вот –
