но все же, в конце концов, он взобрался на коня.
Мы заехали на батарею к знакомым офицерам. На фронте было полное затишье. Тан с большим вниманием и интересом осматривал все кругом и наконец спросил командира батареи, не мог бы он отдать приказ сделать хоть один выстрел.
– Ну хоть один, – умоляющим тоном повторил Тан.
Капитан улыбнулся и объяснил ему, почему невозможно стрелять.
– Я не имею права без прямого приказа начальства открывать огонь, когда неприятель молчит, – пояснил офицер.
Тану было очень жалко, что он не видал, как стреляет батарея, но все же он побывал на позициях в одной боевой части.
Вечером, усталый, он сидел за чайным столом и разговаривал с сестрами, но потом отвел меня в сторону и как-то нерешительно спросил:
– Нельзя ли мне побывать в передовых окопах, ведь там, кажется, сейчас тихо? – добавил он вопросительно.
– Без разрешения военного начальства это невозможно, – решительно ответил я.
На следующий день я получил это разрешение от начальника штаба дивизии, и мы поехали к ближайшему знакомому командиру полка. Предвидя, что командир полка даст нам это разрешение, мы поехали к нему на следующий день под вечер. Штаб 16-го Ладожского полка (надеюсь, что я не ошибаюсь, но это был, во всяком случае, один из полков 4-й дивизии) расположился на фольварке[195] и был отделен от передовых позиций леском.
Во дворе фольварка я встретил кого-то из знакомых офицеров. Прошу его доложить обо мне командиру полка, у которого я раньше бывал по делам моего отряда. Тана оставляю на дворе.
Вхожу в довольно просторную комнату. В углу стоит в черном чехле полковое знамя. Вдоль стен походные кровати. Посреди комнаты большой стол. Где-то в сенях примостились телефонисты – связь.
Полковник старый русский служака, но у него немецкая фамилия, кончающаяся на «ер». Обращаюсь к нему с просьбой относительно посещения окопов. Он морщится.
– Не очень бы я хотел давать такое разрешение. А если что-нибудь случится, начнется переписка. А я этого не люблю, – говорит он.
Я замечаю, что на фронте полное затишье и вряд ли Тан решится высунуть голову из окопов. Но все же разрешение дано.
Зову Тана и знакомлю его с командиром полка. Он сияет. Подумать только, добрался до штаба полка.
Я упомянул о немецкой фамилии полковника в связи со следующим случаем. Как-то, уже позже, я снова приезжаю в штаб полка. На дворе встречаю адъютанта.
– Хотел бы повидать полковника, – говорю я.
– У нас теперь временно командует полком генерал-майор, – отвечает он, называя русскую фамилию, кончающуюся на «ов». Но первая буква та же, что была и у полковника с немецкой фамилией.
Я прошу представить меня генералу.
Адъютант улыбается и ведет меня в дом, и я вижу знакомого полковника в генеральских погонах.
Оказывается, что он уже давно подал прошение на высочайшее имя о русификации своей фамилии и в то же время был произведен в генералы. Он еще продолжал командовать полком в ожидании нового назначения.
На дворе уже сильно темнеет, и полковник отправляет нас с проводником унтер-офицером, георгиевским кавалером к одному из командиров батальона. Шли мы по молодому лесу. Я чувствовал, что Тану было страшновато, но все же любопытство журналиста пересиливало страх.
– А бывает так, что вдруг начинается усиленная перестрелка. Что мы тогда будем делать? – спрашивает он меня.
– Сегодня не будет никакой усиленной перестрелки, видите, ракет не пускают, ни с нашей, ни с их стороны, – успокаиваю я его.
Командиру батальона уже по телефону сообщено о нашем приходе. Он меняет проводника и отправляет нас дальше. Уже совсем стемнело. Просят не чиркать спичек и не зажигать карманного фонарика. Скоро мы входим в ход сообщения, но довольно неглубокий. Чтобы спрятаться от пуль, необходимо нагнуться. Но пули кругом не жужжат, и проводник идет не наклоняясь.
– Может быть, нужно наклониться? – спрашивает шепотом Тан.
– Повторяйте движения проводника, – и он покорно молча продолжает идти вперед.
Наконец мы в передовом окопе, кругом совсем темно. Мы медленно двигаемся, разглядывая отдельные фигуры солдат.
– Что же вы хотите видеть, господа? – спрашивает нас интеллигентный голос, как потом оказывается командир роты, которому позвонил о нас батальонный.
– Где немецкие окопы? – спрашивает Тан. В его голосе чувствуется волнение, но он держится.
– Вот сюда посмотрите, только не долго, а то может пуля вас хлопнуть, – говорит офицер.
Тан приникает к бойнице, потом быстро отдергивает голову. Впереди можно рассмотреть только ближайшие жерди наших проволочных заграждений, а дальше, конечно, ничего не видно, когда не освещает ракета. Где-то вблизи выстрелы, но я не могу разобрать – наши или немецкие. Мы начинаем привыкать к темноте и более ясно видеть фигуры солдат. Одни стреляют в темноту, другие сидят или стоят, прижавшись к стенке окопа.
В окопе мы пробыли около четверти часа. Уходя, Тан благодарит командира роты и произносит какие-то слова ободрения солдатам, попадающимся на нашем пути.
Молча проходим по ходу сообщения. Тан начинает разговаривать только когда мы входим уже в лесок.
По его голосу чувствуется, что он очень всем доволен.
– Ну что, не оторвало вам голову? – смеясь, спрашивает командир батальона, ожидая нас около своей землянки.
Тан тоже смеется. Подумать только, он побывал в передовых окопах.
Тан-Богораз очень добросовестно описал свою поездку на фронт. Начальник дивизии, командир полка и все офицеры были довольны.
Только он, конечно, умолчал о своем разговоре с голым командиром батареи в поезде-бане.
В «Биржевых ведомостях» был такой лихой военный корреспондент (фамилию забыл), который писал приблизительно так:
– Прекращаю описание боя, так как слышу полет снаряда, который, может быть, меня разорвет.
Впрочем, не только во время войны, но уже после войны, в эмиграции, некоторые очеркисты писали в таком же роде.
Капитан второго ранга А. П. Лукин очень живо описывал морские бои. Все мы в Париже читали его с интересом.
Как-то он описал бой нашего крейсера, во время которого, по его словам, был разорван на части артиллерийский офицер. А на следующий день в XV аррондисмане (где жило много русских) этот самый офицер окликивает Лукина:
– Лукин, зачем же ты меня вчера убил в «Последних новостях»?
– А тебе жалко, что ли? – смеется Лукин. – Ведь ловко у меня вышло. Согласись сам, а тебя от этого не убудет.
Переворот
После убийства Распутина в декабре 1916 года петроградское общество вздохнуло, считая, что все сразу улучшилось. Но, конечно, никаких перемен не произошло. Да и что могло перемениться?
Государственный аппарат продолжал свою работу, иногда поскрипывая, иногда точно откуда-то получая смазку и действуя
