Иностранцы, приезжавшие в Москву с более скромными целями, зачастую испытывали глубокое разочарование. Скажем, Э. Э. Каммингс, ощутив на себе государственное давление и контроль, перестал симпатизировать Стране Советов. Однако Уилсон, подобно Дюранти, хотя и видел вблизи жизнь советских людей с ее тяготами и страхами, все же оказался не готов кардинально изменить свое мнение о большевиках. В его понимании недостатки американского капитализма перевешивали издержки социализма, и Уилсон по-прежнему восхищался советским обществом.
Принимали Уилсона хорошо, он посещал театры и банкеты. В Ленинграде – бывшем Санкт-Петербурге, – направляясь к Исаакиевскому собору и Петропавловской крепости, он прошел, сам о том не ведая, мимо родного дома Владимира Набокова.
Впрочем, Уилсон не то чтобы полностью поддался иллюзии: при встрече с критиком Д. Мирским он признавался, что СССР напоминает ему тюрьму. Однако другие записи из его советского дневника вторят заявлениям Дюранти. В Москве, писал Уилсон, он чувствует, что находится «на моральной вершине мира, где никогда не гаснет свет». Вернувшись в США, он ни словом не обмолвился о неприятном осадке, оставшемся от посещения Страны Советов, зато всячески педалировал романтику исторических свершений.
Близорукость Уилсона тем более удивительна, что во время его пребывания в Москве началась волна новых репрессий. 1 декабря 1934 года был убит соратник Сталина Сергей Киров, и его смерть послужила поводом для очередной волны арестов и казней. Тело Кирова еще не вынесли из Колонного зала – где в свое время проходил суд над эсерами, – а десятки человек уже были схвачены, осуждены трибуналами-тройками, возродившимися после двенадцатилетнего небытия, и немедленно расстреляны.
С первых дней чисток эмигранты отмечали параллели между сталинскими художествами в России и Ночью длинных ножей в Германии. Еще перед отъездом Уилсона в СССР писатель Джон Дос Пассос говорил ему, что внутренняя политика Советов – это какое-то безумие. Уилсон успокаивал собеседника: жестокость – это наследие царизма и со временем пройдет.
Но в последующие дни и недели газеты сообщили о новых судах и десятках казней. Даже те, кто прежде спокойно воспринимал восторги Дюранти и его известное высказывание, что «не разбив яиц, омлет не сделаешь», начали задумываться, как далеко может зайти советский вождь в борьбе с оппозиционным «троцкистско-зиновьевским блоком». Официальная печать в СССР называла казненных шпионами и предателями, участниками антисоветского заговора, добавляя, что «главным вдохновителем и организатором всей этой банды убийц и шпионов был иуда Троцкий». При этом, беседуя с прессой в нью-йоркском консульстве СССР, советский представитель (В. Оболенский-Осинский, зампредседателя Госплана) заверил журналистов, что нового витка репрессий не последует, потому что «страну уже не от кого чистить».
Однако убийства продолжались, и списки жертв росли. Чтобы упрочить свою власть, Сталин создавал собственный культ, опираясь на традиционный русский патернализм и Большой террор. За два самых смертоносных года, 1937-й и 1938-й, свыше шестисот семидесяти тысяч человек были расстреляны и еще столько же арестованы.
У мертвых есть имена. Жизнь Максима Горького оборвалась в 1936 году при загадочных обстоятельствах. Комиссара госбезопасности Глеба Бокия, чье имя красовалось на корме парохода, тысячами доставлявшего людей в горнило Соловков, застрелили в ноябре 1937 года в подвале Лубянской тюрьмы. Александр Тарасов-Родионов, тот самый романист, который встречался с Набоковым в Берлине, чтобы уговорить того вернуться в Россию, был арестован в 1937-м и вскоре умер в лагере. Осип Мандельштам, окончивший Тенишевское училище на десять лет раньше Набокова, поплатился жизнью за эпиграмму на Сталина – в 1938 году он скончался в пересыльном лагере. Для поэта и историка русской литературы Дмитрия Мирского (этим скромным именем, вернувшись из эмиграции в СССР, стал подписывать свои труды князь Святополк-Мирский, которого Набоков то превозносил, то поднимал на смех) визит очередного гостя с Запада оказался роковым. Мирский умер в лагере в 1939 году.
Наконец, жестокая судьба настигла тех эсеров, которых пощадила в 1922 году и фарсовый показательный процесс над которыми послужил прецедентом для последующих трибуналов. Главного обвиняемого, Абрама Гоца, расстреляли в 1937-м.
Отметим, что Гоц пережил кое-кого из организаторов того судилища. Льва Каменева, которому принадлежала идея превратить эсеров в вечных заложников, казнили в 1936 году. Председателя суда Георгия Пятакова, выносившего эсерам приговор, обвинили в том, что он ездил в Осло на переговоры с Троцким и нацистами; в январе 1937 года его расстреляли. Николая Бухарина, дирижировавшего возмущенными трудящимися, требовавшими расправы над эсерами, казнили в марте следующего года. В июле за каких-нибудь двадцать минут признали виновным и расстреляли на месте Николая Крыленко, на протяжении многих лет выступавшего обвинителем на громких политических процессах.
8Вскоре после окончания летней Олимпиады 1936 года Германия подписала пакт с Италией, а всего через несколько недель заключила союз с Японией. Международное сообщество уже не спорило о том, будет война или нет, а гадало, когда она начнется.
Набоковы обсуждали переезд во Францию еще с 1930 года, но все доводы за и против натыкались на неразрешимую проблему: Владимир не был уверен, что сумеет прокормить семью. В Германии Вера с ее навыками технического перевода и знанием нескольких языков была нарасхват. Пока она работала, Владимир нянчил Дмитрия, с радостью посвящая время сыну, которого наперебой баловали оба родителя.
Дмитрию не исполнилось и года, когда Вера устроилась в производственную компанию, где ей поручили вести иностранную переписку. Но всего через несколько месяцев нацистские запреты поставили еврейских служащих и нанимателей вне закона. Следом Вера лишилась разрешения на работу. От голода семью спасло лишь завещание одного из немецких родственников Набокова.
Набоковы опасались переезжать в Париж, где им как эмигрантам могли отказать в официальном трудоустройстве. Но к концу 1936 года положение стало отчаянным. Нацисты вводили все новые ограничения для евреев и некоторых иностранцев. Сергея Таборицкого, одного из убийц В. Д. Набокова, назначили помощником Гитлера по делам эмиграции, рассчитывая, что тот вычислит русских евреев. В сентябре того года ведомство Таборицкого провело перепись всех проживающих в стране русских. Если раньше жить в Берлине было трудно, то теперь становилось опасно.
