мою голову, а заодно и сидевшего внизу солдата. Он еще долго продолжал ворчать.
– Ну-ну, нечего сердиться, видишь, не убило, а только облило лимонадом, – примирительно сказал, смеясь, Новицкий.
Весь этот разговор происходил в полной темноте.
В харьковском кадетском комитете мы нашли полную растерянность. Его руководители были отрезаны ото всей России и совершенно не знали, что им делать. Многие из них были обречены и погибли в харьковской чеке в течение следующих шестнадцати месяцев. Но тогда еще палач Саенко не начал свирепствовать.
Добравшись до Петрограда, мы сделали доклад о своей поездке в Черкассы и Харьков, и в кадетских кругах было решено, что главную ставку надо ставить на Каледина, Алексеева и Корнилова.
Приблизительно в то же время, т. е. в середине декабря (точной даты я не знаю), лидер кадетской партии П. Н. Милюков отправился на Дон. Он скрывался в Ростове вплоть до времени захвата города немецкой армией весной 1918 года.
Новицкий остался в Петрограде, а я отправился на юг и затем пробрался в Москву.
Жоржа Новицкого я снова встретил в Петрограде в октябре или ноябре 1918 года, куда я приехал из Москвы с Петром Бернгардовичем Струве, которого мне было поручено (уже кадетской организацией) переправить в Финляндию.
В Петрограде царил красный террор, шли аресты и расстрелы. Но Жорж Новицкий там оставался отнюдь не как обыватель, прижавшийся в угол подобно мыши, ожидающей, когда ее проглотит уже раскрывшая свою пасть змея. Он работал в организации, возглавлявшийся членом Государственной Думы Петром Васильевичем Герасимовым[220]. В Думе Герасимов принадлежал к кадетской фракции, но организация была не чисто кадетская, в нее входили люди разных направлений, даже, кажется, правые социалисты.
О Герасимове необходимо вкратце рассказать. Его я знал уже довольно давно, а именно с момента, когда он попал в Государственную Думу (не помню, был ли он в Третьей Думе или только в Четвертой). Он был из Костромы, адвокат и журналист. Для его большой семьи всегда не хватало денег. Выглядел Герасимов довольно рыхлым, склонным к полноте человеком с нерешительными жестами. Однако, вместо того, чтобы остаться в своей удобной квартире в Петрограде, он в самом начале войны едет на фронт в качестве уполномоченного одного из передовых отрядов Земского союза, где проявляет практическую сметку. Как и многие работники общественных организаций в прифронтовой полосе, он сживается с армией и расценивал ее очень высоко. В страшное время террора в Петрограде в августе 1918 года Герасимов становится во главе антисоветской организации. Одной из важных задач этой организации было спасение людей и отправка их из Петрограда. Помимо этого, члены организации наблюдали за состоянием Красной армии и сообщали о положении в северной столице, куда находили нужным.
Новицкий мне несколько раз говорил, что Герасимов в своих действиях проявляет большую решительность и мужество или попросту – бесстрашие человека, понимавшего, чем он рискует, но считавшего борьбу необходимой.
В Петрограде мы с П. Б. Струве остановились на квартире моих друзей. Хозяева уже уехали, а верная им прислуга оставалась. Я был совершенно уверен в ней. Все это были старые служащие, некоторые знали меня с детства. (Подробности о моем бегстве с П. Б. Струве см. в главе о Струве.)
Герасимов собирался нас отправить в Финляндию по той же линии, по которой недавно был переправлен ген. Юденич[221], но она провалилась вскоре после перехода генерала.
Я и Струве довольно часто виделись с Герасимовым и Новицким, но не там, где мы жили. Они оба были поглощены работой и относились к ней с деловым спокойствием, точно им ничего не угрожало.
– За Петром Васильевичем, как за каменной стеной. Первоклассный конспиратор, – смеясь, говорил Новицкий.
Герасимову было неприятно, что он долгое время не может нас переправить. И, в конце концов, я сам организовал наш переход через границу.
Накануне нашего отъезда к нам на квартиру пришли Герасимов и Новицкий.
– Ну, я скоро последую за вами. Тут не выдержать долго, – сказал Жорж и добавил:
– Вот попробуйте Петра Васильевича тоже перемахнуть туда.
Мы со Струве посмотрели на Герасимова.
– Нельзя, господа, невозможно. Тут много работы, надо, чтобы кто-то ее делал. Я скажу даже, что не из-за личной опасности, а из-за той удушливой атмосферы, которая заволокла Петроград, так хотелось бы отсюда уйти, бежать. Но это просто невозможно, – как бы оправдывался Герасимов.
– Но ведь у вас дети, – продолжал настаивать Новицкий.
– Ну что же, они проживут и без отца. Не будем больше об этом разговаривать, – прервал его Герасимов.
Потом он стал уговаривать Струве взять с собой сообщение о положении в Петрограде. Струве отказался, и я потихоньку от него зашил это сообщение под подкладку своего мехового пальто.
Мы расцеловались с остававшимися. Герасимова мы видели в последний раз. Через несколько месяцев он был расстрелян чекистами.
Я сам нашел проводника, который перевел нас через финляндскую границу без всяких происшествий. Я так доверился проводнику, русскому финну, что послал с ним записку обратно в Петроград и через некоторое время, не помню точно, как скоро, вероятно, через неделю или две, к нам не то в Терийоки в карантин, не то уже в Выборг явилась целая компания. Она состояла из Георгия Исакиевича Новицкого, Глеба Петровича Струве, ученика Струве Петра Александровича Остроухова и моего университетского приятеля пор[учика] Владимира Викторовича Вальтера. У них вышла размолвка с проводником. Он боялся показываться на глаза белым финнам и последний отрезок пути, когда уже были видны здания в Финляндии, предложил им идти одним. Тогда кто-то из них, думаю, что Вальтер, вытащил револьвер и заставил его проводить их до самой финской сторожки, где находился пост финской пограничной стражи.
В Финляндии, сначала в Выборге, а потом в Гельсингфорсе мы все спокойно отдыхали от перенесенного нами напряжения. У меня по ночам были кошмары – я попадал в чеку. Во время моей жизни под большевистской властью таких кошмаров у меня не бывало.
Приблизительно через неделю Новицкий получил распоряжение от того, кого он считал своим начальством, отправиться в Советскую Россию для сообщения туда каких-то сведений. В сущности, Жорж мог бы отказаться и просто не исполнить этого распоряжения. Заставить его никто не мог. Естественно, что туда идти ему не хотелось, но он считал себя морально связанным с организацией, и «он послушно в путь потек».
Пробыл он там дней десять. Мы очень о нем беспокоились и даже старались о нем не говорить. Велика была наша радость, когда нам сообщили, что он уже в терийокском карантине. Оттуда он явился к нам свежим и бодрым, в той
