— Ну да, конечно, — сказал Роуэн и не без труда сглотнул, уставясь в тарелку. — Еще бы.
Будучи преданным слугой, не предрасположенным к сплетням, сэр Мартин, однако, не смог не рассказать мне одну историю о своей работодательнице. Как-то утром она сказала ему в одной из верхних гостиных Кларенс-Хаус:
— Мартин, по-моему, наш телевизор выходит из строя. Может быть, нам стоит завести новый?
— Я посмотрю, что с ним, мэм.
И действительно, по экрану телевизора — то было много лет назад — бежала сверху вниз горизонтальная полоска, вечная беда электронно-лучевых трубок.
— Я позвоню любезным джентльменам из «Харродза», мэм, и, пока вы будете завтракать, они установят новый.
— Прелестно, Мартин. Вы ангел.
Разумеется, все происходило задолго до не такой уж и холодной войны между королевским двором и «Харродзом» Мохаммеда аль-Файеда.
После ленча королева-мать — прошу у нее прощения, королева Елизавета — приковыляла наверх, чтобы посмотреть трехчасовые новости из Чепстоу или что-то еще, и увидела сэра Мартина, гордо стоявшего рядом с новеньким, очень большим телевизором.
— О, какая роскошь! — сказала королева Елизавета.
— Да, мэм, и сейчас я покажу вам нечто особенное.
— О, давайте, давайте!
— Как вы могли бы заметить, кнопок переключения каналов у этого телевизора нет.
— Да что вы? — огорчилась королева. — Они забыли кнопки поставить? Какой ужас!
— Никак нет, мэм. Видите, там, на столике, рядом с вашим джином и дюбонне, лежит серый коробок?
— О, и что же это такое?
— Это называется «пультом дистанционного управления», мэм. Если позволите… Я нажимаю кнопку «один», и телевизор показывает первый канал Би-би-си. Нажимаю «два» — получаю второй. Нажимаю «три» — получаю Ай-ти-ви. Понимаете?
— Как умно! — одобрительно улыбнулась королева Елизавета. — И все-таки, я думаю, проще будет позвать слугу.
За несколько десятилетий я получал немало просьб прочитать лекцию, провести ту или иную дискуссию, выступить на какую-либо тему, и в большинстве случаев мне удавалось отвертеться. Однако по временам тема оказывалась настолько привлекательной, какое-то движение до того близким моему сердцу, а ежедневник мой столь удивительно и непривычно пустым, что я чувствовал себя просто обязанным извергнуть затребованный поток слов. Так, несколько лет назад я выступил в лекционном зале Королевского географического общества. Приведу здесь подчищенное вступление к моей речи, дабы последовательно изложить некоторые мои мысли об Америке — стране, к которой я проникался все большей привязанностью и которую старался навещать как можно чаще.
Спасибо. Большое спасибо. Боже милостивый. Ну и ну. Вот мы и здесь. Собрались в том самом зале, где Генри Мортон Стэнли когда-то поведал восхищенному миру о своей исключительно важной встрече с доктором Ливингстоном. Членом этого общества был Чарлз Дарвин, и он тоже читал здесь лекции. В этом зале выступал сэр Ричард Бартон и спикал, если так можно выразиться, Джон Хеннинг Спик. Шеклтон и Хиллари показывали здесь завороженной публике шрамы, оставленные обморожением в укромных местах их тел. В течение ста восьмидесяти, без малого, лет сюда приходили, чтобы рассказать о своих открытиях, путешественники, авантюристы и мореплаватели. Если бы только школьные учителя географии, самый презираемый и осмеиваемый класс педагогов, если бы только они уделяли меньше времени рифтовым долинам, геодезическим пунктам и основным предметам индонезийского экспорта и больше тому, что их география позволила создать великолепное Королевское общество, владеющее самым притягательным залом страны. На самом деле, если вспомнить все как следует, одна из причин, по которой я любил этот предмет, состояла в том, что в географическом классе моей приготовительной школы лежали кипы и кипы поблескивавших желтых журналов «Нэшнл Джиографик», которые мы могли свободно листать. В них, среди лоснистых страниц с рекламой сигарет «Честерфилд», седанов «Кадиллак» и виски «Димпл» я впервые увидел, на что может быть похожей Америка, — ну, еще телевизор немного помог. Впрочем, существовала и другая причина, по которой мы набожно просматривали эти журналы…
Прежде чем общество «Нэшнл Джиогрэфик» стало в наибольшей степени известным благодаря своим слабоумным и вгоняющим зрителя в краску стыда цифровым телеканалам, его охватывавшие и антропологическую тематику журналы были — в ту предшествовавшую интернету, «Каналу‑4» и распространению печатной порнографии эпоху — единственными изданиями, в которых любознательный мальчуган мог увидеть цветные фотографии голых людей. За одно только это оно заслуживает благодарности нескольких поколений. Правда, фотографии эти создавали ложное впечатление, что у многих народов мира кое-какие выступающие части тела в точности похожи на тыкву-горлянку, ну да уж ладно…
«Нэшнл Джиогрэфик» снимало также и фильмы, и мои учителя географии показывали оные на уроках с помощью старенького проектора «Белл-энд-Хауэлл», что позволяло им держать нас в тишине и спокойствии, пока сами они смывались из класса ради сладкого свидания с сестрой-хозяйкой либо бутылкой виски — тут все зависело от учителя. «Фрай, вы остаетесь за старшего» — никогда не говорили они, уходя. Но до чего же странные фильмы нам предлагались. Я вроде бы помню, что темами их были обычно лесозаготовки в Орегоне, продолжительность жизни бобра или волнующие картины, которые можно увидеть в Национальных парках Вайоминга и Монтаны. Очень синие небеса, обилие елей, сосен и лиственниц, мельтешение клетчатых рубашек. Скорость подачи пленки у горячего и пыльного старичка «Белл-энд-Хауэлл» была неустойчивой, поэтому музыка фонограммы то подвывала, то повизгивала, зато дикторы с их назидательно богатой и раскатистой американской риторикой приводили меня в экстаз. Как удивительно обходились они с языком, какие поэтические трюки, устаревшие лет сто назад, использовали. Моим любимым была игра с приставкой be-. Слово, начинавшееся с этой приставки, таковой лишалось, например, beneath обращалось в neath и так далее. Но, отодрав от этого слова be-, ее не выбрасывали. Нет-нет. Ее подвергали повторному использованию, приделывая к словам, к которым ей и близко подходить не полагалось. Что и создавало нелепо помпезные благозвучия такого, примерно, рода: Neath the bedappled verdure of the mighty sequoia sinks the bewestering sun[42] и так далее. А как можно назвать вот такой риторический троп, также встречавшийся весьма часто? Начинался он с обычной be-дребедени: «Neath becoppered skies bewends…»[43], но за этим следовало: «…серебристая лента времени, называемая рекой Колорадо». Жутковатый и бессмысленный лабиринт метонимий и метафор, коими изъяснялось «Нэшнл Джиогрэфик» во всем его билеколепии, оказал на меня огромное влияние, поскольку тем, чем стала для других рок-н‑ролльная музыка, для меня был язык…
