В коллективе это заметно. А еще он знал, кто делает, что может, — делает, что должен. По-другому он поступить не мог, когда предложили этот участок активного и, самое главное, живого общения с людьми.
Однажды, это было где-то в начале шестидесятых, к нему за помощью обратилась соседка сестры Ольги по поводу ареста ее сына, студента местного вуза, которого милиционеры арестовали за то, что во время работы на овощной базе он положил в рюкзак десяток картофелин. Хотя в то время воровство приобрело характер эпидемии. Воровство, как явление называлось тогда кратким словом «достал!». А как, где и когда — никого не должно было интересовать.
«Что же мы за люди, — возмущался Николай Григорьевич, — за рубль простого гражданина готовы упрятать за решетку, а чиновника, умыкнувшего у государства тысячи, прощаем, потому что тут же срабатывают и телефонное право, и отцовский лифт, и партийная корпоративность».
Как же он радовался, что удалось отстоять парня. Его только про-филактировали органы ОБХСС. Юноша потом успешно закончил институт. И в последующем стал крупным инженером. Он всегда с теплотой вспоминал встречи с Николаем Григорьевичем, потому что путевку в большую жизнь ему помог приобрести «заслуженный чекист».
Так он представлял своего защитника друзьям и товарищам.
* * *
Бесцветно проходили годы беспросветного, отчаянного одиночества, когда Николаю Григорьевичу не с кем было поговорить по душам, кроме как с самим с собой в комнате. Хотя он и считал, что это самая распространенная болезнь в современном мире, но болеть ею не хотелось, поэтому жизненный вакуум он заполнял чтением. Он много читал книг, беря их из районной и райкомовской библиотек. Да и дома у него была солидная «книжная лавка».
На одной из полок стояла в рамочке фотография красивой девушки. Широко открытые глаза всегда смотрели на него. Это была его невеста, погибшая в годы войны. Ее образ жил в нем постоянно, потому что приятное, дорогое, светлое прошлое, хранящееся в памяти, есть часть настоящего. Он был художником в памяти, постоянно творя в воспоминаниях ту, что любил.
Выписывал газеты и журналы, но они только на время отрывали от одиночества — матери беспокойства. И хотя ему иногда казалось, что такая форма существования приносит и свои вкусные плоды, это касалось творческого процесса. В такие минуты он брал карандаш или ручку и записывал нахлынувшие, как ему казалось, удачные мысли и обобщения. Иногда эти мысли возникали так внезапно, что он их фиксировал тут же на полях газет или журналов.
Но и эти минуты счастья проходили, вызывая противоположный полюс эмоционального состояния под названием депрессия.
О, как они надоедали!
Он хорошо понимал, как сугубо тяжело сознавать себя одиноким, находясь среди людей и где-то далеко-далеко от своих друзей по контрразведывательному ремеслу, которые его уважали и прислушивались к мнению ветерана.
«Человек велик и красив, только если думать о нем, сидя на месте, — размышлял Николай Григорьевич. — Стоит выйти на улицу, и мысли о величии уступают мыслям сострадания за грехи и другие огорчительные поступки этого самого человека. Он ругается и сорит, ворует и грабит, обманывает и издевается, в том числе и над братьями нашими меньшими. Вчера видел, как возница остервенело, до крови бил по крупу лошаденку, тащившую под гору тяжелейший воз с сырыми дровами. Она еле переставляла ноги, а он хлестал и хлестал ее горячим кнутом, да так, что рубцы тут же вспучивались, словно подкожные змеи гуляли по крупу.
Что это, как не деформация человека? А может, это его настоящий портрет в определенных условиях? Нет, все зависит от человеческой морали и нравственности, за которыми стоят конкретные поступки личности».
Волны воспоминаний наплывали одна за другой, когда хотелось прислониться к красивой стене прошлого, связанного с честной и чистой службой, которой он отдал около тридцати лет. Но за этой красивой стеной, за приятным фасадом лежало теперь, увы, мертвое прошлое. Оно больше не вернется, в него никогда нельзя будет окунуться. Прошлое для него теперь было не чем иным, как ведром праха.
В красивости человеческого бытия он видел загруженность субъекта конкретной и нужной для народа и страны работой. Это был не дешевый популизм трибунного партократа, а мысль настоящего патриота своей Родины, которого нечистоплотные люди из новой власти вытолкнули с большака славы и уважения на обочину забвения и одиночества.
И как бы в оправдание несогласия со своим прозябанием, он пытается засесть за написание кое-каких воспоминаний. Партийные чиновники из Центрального райкома партии не раз просили написать мемуары. Вспомнить о встречах с «Большой тройкой» — Сталиным, Рузвельтом и Черчиллем, работе в послевоенной Германии. Он отнекивался, ссылаясь на недостаток времени, усидчивости и вообще мелкотемье поднимаемых вопросов.
И все же он лукавил. Знал Николай Григорьевич о тегеранских событиях 1943 года очень много, но обет молчания, очевидно, данный тогда Сталину или Абакумову, хранил всю жизнь — до той последней точки, которая была поставлена.
Хранится этот обет молчания, к сожалению, до сих пор. Но мы хотим знать правду о человеке, который не был врагом Родины, а являлся долгие годы ее защитником и не раскрытым героем.
* * *
Две крохотных комнаты квартиры для Николая Григорьевича Кравченко с каждым годом становились все меньше и меньше. Так ему казалось. Квартира, как шагреневая кожа, сжималась стенами, потолком и полом, уменьшаясь в объеме, пока не превратилась в одну пыточную камеру-одиночку, в которой было холодно, неуютно, одиноко.
Он много курил. Баловался сигаретами и папиросами в разное время, но предпочтение отдавал трубкам, которых у него было несколько. Так он превратился в профессионального трубокура. В последнее время курил исключительно только «Казбек».
Когда сестра Ольга приходила к нему хозяйничать, она упрекала его в том, что он много «чадит», что здоровье не железное — годы берут свое. Пора остановиться, уже не молодой.
— Коля, бросай это грязное дело для легких, — предупреждала она. — Побереги себя и для себя и для нас.
— А ты знаешь, что я не затягиваюсь, или мало глотаю дыма. Это при курении сигарет и папирос курильщики втягивают большие порции дыма. А трубка экономна в смысле дыма.
— Все равно, ты пассивно куришь даже тогда, когда не куришь.
— Как?
— Посмотри, в комнате стоит дым коромыслом. И до кухни он добрался, — сердилась Ольга, готовя ему, его любимые картофельные оладья.
Он знал правила и смысл трубочного курения — прежде всего, делалась оценка вкусовых качеств табака и только потом определялся объем в насыщении организма никотином. Любил он табак английской марки «Captain Black», который доставал на рынке. Его спекулянты привозили из Польши.
