партии, но они поняли, что при новом режиме, если только сразу связать себя с советской властью, можно попасть на верхи новой общественной лестницы. Я не говорю сейчас о той русской среде, в которой советская власть нашла поддержку – о торговых служащих, народных учителях, фельдшерах – да, именно много фельдшеров стало верными слугами большевиков – мелких железнодорожных служащих, третьем земском элементе вообще, о полу-интеллигенции. Я говорю о совершенно непонятных фигурах, каким был Ашуб. Ему было под сорок лет, энергичный, начитанный. Он называл себя с.д. меньшевиком и утверждал, что долгое время был в эмиграции, но никогда не говорил, что заставило его эмигрировать. На еврея он не был похож, передавали, что он латыш и чуть ли не сын генерала. Никогда ни одного слова о благе России от него я не слыхал, как не слыхал, впрочем, и коммунистических разглагольствований. Во время войны он служил в Земском союзе на Западном фронте, занимал там какой-то административный пост и был на хорошем счету у начальства. Надо сказать, что вообще Земский и Городской союзы поставили очень много служащих большевикам, начиная от народных комиссаров и до самых мелких чиновников. После Февральской революции Ашуб поступил в Министерство Труда, где занимал должность библиотекаря. Он уверял меня, что принимал деятельное участие в забастовке чиновников, но потом увидел, что ничего не выходит и отошел от этого движения. Встретившись, якобы случайно со своим старым приятелем Бронским, он пошел к нему на службу. Но по своей психологии и культуре был иностранцем, для которого Россия, взбаламученная большевиками, оказалась наиболее подходящим местом для собственного устройства.
Я остановился так подробно на Ашубе, потому что он был очень типичен для всех советских высших служащих того времени.
Среди них, конечно, были и русские, и жители центральной России, биографию которых нетрудно было установить. Но очень много было людей (возможно, даже, что они преобладали), для которых русский язык не был родным – поляки, латыши, эстонцы, кавказцы, польские евреи или просто иностранцы. Все это были люди, никогда раньше не видевшие Москвы, и происхождение, связи и намерения которых было очень трудно определить и понять.
Многие из них заявляли, что они приехали из-за границы, где были политическими эмигрантами. Но проверить это было невозможно, и еще труднее было установить, чем они вообще занимались раньше. При разговорах на эту тему они или явно врали или же старались перевести разговор на другой предмет.
Высокий детина в полувоенной форме, на двери которого было написано «Times is Money», утверждал, например, что он занимал крупное положение на хлопковой бирже в Ливерпуле и долго жил в Америке. Спрашивается, почему же тогда «Times is Money»?
И эти неизвестные люди, русские и нерусские, в те времена были самыми энергичными, пронырливыми, настойчивыми и нахальными в советском аппарате. Каждому из них было необходимо закрепить свое положение, зарекомендовать себя в глазах новых хозяев. Или же наоборот: урвать где-нибудь кусок побольше и скрыться навсегда. Во всяком случае, они все старались, а многие из них были постоянно настороже.
– Очень рад, что вы отозвались на мое предложение и пришли к нам служить. Так глупо отказываться служить новой власти. Она есть факт, а от факта никуда не уйдешь, – сказал мне Ашуб, как всегда, немного резким тоном.
Я пришел к нему не для споров и потому согласился с ним и осведомился, чем я могу быть полезен и что он сам делает в комиссариате.
– Тов. Бронский[290] исполняет обязанности народного комиссара торговли и промышленности, но он, конечно, скоро будет назначен комиссаром. Он личный друг Ленина, который его очень ценит как теоретика марксизма. А оценка Ильича это самое главное. Сейчас от нее зависит положение каждого человека, – пояснил мне Ашуб и продолжил:
– С Бронским у меня старые приятельские отношения. Мы были знакомы еще в Швейцарии. Я состою при нем. Официально я еще не занимаю никакого поста, но очень возможно, что буду назначен помощником комиссара торговли и промышленности. Сейчас он поручил мне организовать отдел внешней торговли (Народный комиссариат внешней торговли – Внешторг – был образован гораздо позже[291]). Вы знаете, что вся внешняя торговля национализирована[292]. Но это только принцип. Необходимо создать рабочий аппарат. И это надо сделать как можно скорее, иначе внешняя торговля может ускользнуть из наших рук. Совет народного хозяйства (Совнархоз)[293], во главе которого стоит Рыков, пытается захватить внешнюю торговлю. Этого нельзя допустить. У них там пока расплывчатые планы, а у нас проект почти готов. Бронский сможет быстро провести его через Совнарком[294]. Я вам предлагаю пост секретаря отдела внешней торговли нашего комиссариата. Очень важный пост, в ваших руках будет сосредоточена вся внешняя торговля России.
У меня сразу мелькнула мысль – «связь с заграницей», которой нам так недоставало. По счастью, мыслей до сих пор не научились читать. Я спросил, стараясь придать своему голосу безразличную интонацию:
– А кто будет заведующим этим отделом?
– Пока еще никто не назначен, но руковожу работой по его организации я. Как вы относитесь к моему предложению? Будем вместе работать.
Я предложение принял, и мне показалось, что мой быстрый ответ несколько удивил Ашуба.
Он внимательно посмотрел на меня своими голубыми глазами и добавил:
– Мы друг друга знаем мало. Я вас не спрашиваю о ваших политических убеждениях. Сам я марксист, но не принадлежу к партии. От тех, кто готов со мной работать, я требую только лояльность к новой власти и, конечно, работы.
Я посмотрел на него в упор и сказал, что все понимаю, благодарю за доверие и, конечно, лояльность с моей стороны будет проявлена.
Выдавало ли меня мое лицо или Ашуб просто считал, что необходимо быть более категоричным, но он опять добавил и очень коротко:
– Вам, конечно, известно, что на Лубянке есть всевидящее око неумолимого Феликса Дзержинского.
Я усмехнулся и сказал, что понимаю это очень хорошо.
За пять месяцев, что я был ближайшим сотрудником Ашуба, или вернее вертелся около него, потому что сотрудничество предполагает работу, а никакой работы не было, ни о Лубянке, ни о Дзержинском он никогда мне больше ничего не говорил.
Уже гораздо позже, летом, когда действительно кругом пахло контрреволюцией или, во всяком случае, интервенцией, я как-то сидел у Ашуба дома. Было несколько человек мужчин и женщин. Языки неожиданно развязались (не у меня, мой язык был всегда связан). Какая-то девица стала говорить о необходимости борьбы с советской властью. Тогда еще даже в Москве люди
