так? Хотя скулы, светлые глаза и челюсть у Андрюхи явно как у Ганса какого-то. Я когда узнал, вгляделся. Нет, герр Башкирцефф, вы меня не обманете.
Мы вместе с Андреем окончили школу, потом вместе поступили в «Керосинку». А когда отучились, я остался в Москве и поступил в аспирантуру, а Андрюха вернулся в Вартовск. Потом рассказывает (Андрюха вообще редкий балабол, в хорошем смысле):
Отец так обрадовался, что родной сын дома, что начал кормить Андрюху одними редкими и вкусными деликатесами. А поскольку он с Урала, то деликатес в его понимании – это пельмени. Логично же. Отец, видимо, был не в курсе. Андрюха жил в общаге, а основное блюдо для студентов, бюджетное и быстрое, это как раз пельмени. Покупаешь в бумажных пачках, красных с белым, самые дешевые, и варишь. И ешь. Побольше кетчупа, майонеза и горчицы – и желудок набит. Пельмени к пятому курсу в общаге никто видеть уже не мог. От одного запаха, струящегося по коридору общаги, когда кто-то готовил на кухне, уже мутило.
И вот Андрюха вернулся. И отец на радостях: вот, сыночек, тебе пельмешков. Андрюха вида не подал, съел усилием воли и нахваливал что есть сил. А на следующий день – ему опять пельмени. Да, отец их сам налепил, сам мяса накрутил, сам тесто сделал. Но инстинкт студента не обманешь. Это они! Чертово мясо в чертовом тесте. Андрюха собрался и съел. Отцу сказал: вкусно, мочи нет, спасибо, папа, ты у меня лучший. Отец расцвел, конечно.
И продолжил кормить Андрюху пельменями. Он их много наготовил, когда узнал, что сын возвращается.
На третий день… или на седьмой… не знаю, на сколько хватило его силы воли, Андрюха все-таки не выдержал:
– Папа, не могу я ее, проклятую, больше есть!
В смысле, не икру, а пельмени. Отец изменился в лице. Пришлось Андрюхе все рассказать. Отец хохотал, конечно. И потом еще долго смеялся, вспоминая, и подначивал: что, сынок, пельмешек-то не сварить ли?
Веселый.
А потом однажды его разбил инсульт, он перестал ходить и превратился в ребенка во взрослом теле, хитрого, ленивого и жадного. И вот его не стало.
Детство остается где-то там, за горизонтом.
Вместе с шариковыми ручками, которыми мы играли в гонки на листе бумаги.
С портфелями, задубевшими на морозе, мы катались на них с горки и дрались ими же.
С городом детства, отсыпанном на песке среди нефтяных болот.
Эпилог
Видимо, это конец книги.
Но не конец историй. На самом деле у меня еще много историй о советском детстве – и когда-нибудь, возможно, я расскажу их все.
Хотя мне все равно немного грустно.
Так мы и жили. Почему-то у меня странное ощущение, что тогда мир был больше. А сейчас он как-то… не усох, а словно стал более плоским, что ли? И свет точно приглушили. Это, конечно, неправильное ощущение. Дело не в мире, а в нас самих. Просто мы… выросли.
Юность, она всегда рядом с нами, мне кажется. Заглядывает через плечо.
Пару лет назад я шел по какой-то надобности мимо родной «Керосинки». Весна, солнце выглянуло, теплый ветерок подул, запах молодой зелени – и вдруг меня словно в 95-й год перенесло. В те времена, когда я был еще студентом.
Всего на несколько минут, но потрясающее было ощущение. Какая-то совершенно поразительная беззаботность, и вся жизнь впереди. Несмотря на всю «тьму над Мордором».
Так же и с детством. Никогда не знаешь, когда оно вернется.
Наверное, потому что оно никуда и не уходило. Наше детство всегда рядом. Раз – и выскочило из-за угла с игрушечным наганом и черненьким котенком на плече. С белыми лапками.
Возможно, именно поэтому я написал эту книгу. Чтобы дать советскому детству возможность вернуться – хотя бы в воспоминаниях.
Спасибо, что были со мной в эти моменты.
И, прежде чем вы перевернете последнюю страницу, я все-таки скажу:
У нас было самое невероятное и самое счастливое детство в самой невероятной и чудесной стране мира. Точка. Пух.
С уважением и приязнью, Автор
Когда деревья стоя гнулись
Юрий Никулин в своих воспоминаниях описывает смешной эпизод. На экранах страны под названием СССР только что состоялась премьера фильма с его участием «Когда деревья были большими», а в Москве в это же время с успехом шла пьеса «Деревья умирают стоя». Одна фанатка, увидев его в кафе и перепутав все на свете, закричала товарке:
– Маша, Маша, иди сюда скорее!.. Артист пришел из картины «Когда деревья стоя гнулись»!
Эта сценка вспомнилась, когда я находился на шестидесятой странице сборника «Последний пионер». Я значения этому не придал. Мало ли что в голову приходит. Вроде как бы связи нет никакой. Но потом стали вспоминаться еще какие-то отрывки из Никулина, и я задумался: с какого перепугу? А когда дочитал, понял, что после обеих книг остается одинаковое послевкусие. Будто мы встретились со старым корешем и всю ночь напролет вспоминали жизнь, в которой были счастливы. Причем в описываемые Никулиным времена я еще и не родился.
Врочек мне не кореш. Не виделись, хоть и слышались. Но впечатление от его книги, будто встретился с другом, никуда не деть. И посмеяться, и поплакать. Он рассказывает о прошлом легко и просто, иронизируя над героями, мягко, с любовью. Где-то привирает… По крайней мере, мне так кажется. Я с ним спорю. А толку? Он помнит, что деревья были большими, а я – что они гнулись от ветра. У всех воспоминания разные и в то же время похожие.
О чем книжка? Про мальчика, пацана, юношу, про его друзей, родню и даже про Брюса Ли. Но это на первый взгляд. На самом деле это книжка про ту страну, в которой мы родились и жили. Про СССР. Со всеми его прелестями и недостатками.
Кстати, тогда большими были не только деревья. Час длился год, день длился вечность. А сейчас все летит (боже, как банально), кажется, что невозможно найти время ни на что, тем более на то, чтобы прочитать какого-то Врочека, со странным именем Шимун. Но, я вам скажу, надо! Обязательно! Хотя бы для того, чтобы почувствовать вкус манной каши с комками!
Те, кто еще не прочитал, я вам завидую. Это очень смешно.
До слез…
В девяностые мне привалила удача. Никулин расписался для меня в своей книге «Почти серьезно». Я в то время
