полезным создать некоторую видимость независимости этого правительства и даже позволили ему сформировать или приступить к формированию военных частей.
На востоке, а главное на северо-востоке районов, объявленных немцами Украиной, эти части находились в военном соприкосновении с большевистскими частями. Надо сказать, что в те времена как большевистские, так и украинские части были очень мало похожи на регулярные армейские отряды. С обеих сторон это была партизанщина, причем главным источником военного снабжения служили огромные военные склады русской армии, которые находились повсюду. Даже в самом маленьком городке всегда можно было найти что-нибудь относящееся к войне, если не пушки и пулеметы, то хотя бы хорошие сапоги и полушубки, заготовленные промышленно-военными или общественно-военными организациями. Для партизанской войны банды всех политических оттенков, всех цветов и всех языковых отличий были одинаково хорошо снабжены. Политические отличия были, они определяли и окраску, одни были красные, другие украинские желто-голубые. Что же касается языковых отличий, то вряд ли они тогда существовали. Все говорили так, как их научили матери дома, а главное – их товарищи и командиры в русской императорской армии. И все считали, что говорят на одном и том же языке.
Все время происходили стычки, и линия, разграничивавшая вновь образованную Украину и советское государство, все время передвигалась. Эту двигающуюся линию держали украинские, или, как тогда их называли большевики, гайдаманские, отряды. А на некотором расстоянии сзади за ними находились германские войска. Германское командование не позволяло отходить украинцам западнее и юго-западнее известной линии. Как только большевистско-украинский фронт откатывался до этой линии, перед советскими отрядами вырастали немецкие солдаты, и большевики тотчас же останавливались. Их продвижение вперед прекращалось.
Советское правительство и коммунистическая партия решительно ничего не теряли от этой маленькой войны между двумя новыми государственными образованиями – Украиной и Российской Социалистической Федеративной Советской Республикой. Коммунистические лидеры очень хорошо знали, что украинские шовинисты, из которых состояло правительство Голубовича, ничем не могут им угрожать. Украинцы хотели только одного – отделения Украины от России. Поэтому даже в случае «головокружительных» успехов гайдамаков они никогда не полезли бы в уезды, считаемые ими великорусскими[309]. Территориальные цели украинцев толка Голубовича были настолько ограничены, что они не были опасны для большевиков, даже если бы ряды их «защитников» совершенно растаяли (что на разных участках фронта неоднократно случалось).
С другой стороны, цели большевиков никогда не бывают ограниченными. Они всегда могли рассчитывать, что эта борьба с гайдамаками им принесет ту или иную пользу – захватят склад, отберут продовольственные запасы, а главное, будут вносить деморализацию и разложение в прифронтовых районах и стараться распространить свою пропаганду в глубь Украины.
Эта партизанщина вдоль еще неясной линии между Украиной и РСФСР, пока на Украине сидели левые украинские шовинисты, всегда могла повернуться на пользу большевикам и никогда им во вред.
В заключении мира между Украиной и советской властью были заинтересованы не Ленин с товарищами, а немцы. Недаром они обязали большевиков заключить этот мир. Идея разделения России не давала покоя известным влиятельным германским и австрийским кругам, и они хотели как можно скорее на бумаге зафиксировать фактическое положение вещей[310].
Задачей конференции, подготовляемой советским правительством по указанию немцев, было разделить и разграничить неразделимое и неразграничиваемое. Установление мира между двумя искусственными, а может быть, попросту противоестественными государственными образованиями, являлось, так сказать, только подсобным обстоятельством для этого разделения территории, которая в течение двух с лишним веков жила единой во всех отношениях жизнью.
Немцы и австрийцы стремились рассечь это единство с тем, чтобы течение вех жизненных потоков и путей – духовных, просветительных, производственных, товарных, транспортных, финансовых – было бы совершенно изменено. Они считали для себя выгодным, чтобы в будущем товарный обмен между двумя частями единого слитого целого происходил как между двумя соседними государствами. Надо было разделить на две части все народное достояние, все имущество – подвижной состав железных дорог, речной и морской флот, государственные склады различных товаров, накопленных за три с половиной года войны. Возникали сложные финансовые вопросы, как и вопросы денежного обращения. Надо было делать оценку земель, а также минеральных богатств, для того, чтобы можно было справедливо обменивать один уезд на другой. Вообще вопросов было очень много, и справедливое рассечение живого и единого тела, называемого Россией, на две части потребовало бы длительных усилий больших специалистов государственного управления, хозяйства и вообще всей жизни страны[311].
Русские люди, как в Москве, так и в Киеве, были в ужасе от мысли об этом рассечении тела России. Но советское правительство поручило это дело румынскому болгарину Раковскому, для которого были одинаково чужды и Малороссия-Украина и Великороссия-Московия. От Раковского требовалось только одно – энергичной защиты вновь возникшего коммунистического государства и отхвата в его пользу всего того, что можно было отхватить.
Уже впоследствии Раковский говорил мне, что Ленин поручил ему торговаться по каждому вопросу до конца и в этой торговле пользоваться даже самыми ничтожными мелочами – уступать их только как компенсацию за какие-нибудь уступки другой стороны.
По-видимому, уже тогда Ленин наметил способы действия советских представителей в разговорах с другими государствами.
Эта тактика, установленная Лениным, в развитом и расширенном виде сохранилась и теперь и даже передается советским сателлитам.
При первом же моем свидании с Раковским, которое состоялось в присутствии Бронского, он сказал, что приглашает меня участвовать на конференции в качестве эксперта по торговым делам. При этом Раковский стал жаловаться, что он в Москве никого не знает, а Совнарком не дал ему готового аппарата и предложил самому сформировать весь штат делегации.
До отъезда я ему никаких вопросов не задавал и даже не отдавал себе отчета, что такое делегация и из кого она должна состоять. Для меня было ясно одно – Ленин поручил Раковскому заключить мир с Украиной.
Предложение Раковского, сделанное мне, быть экспертом по торговым делам казалось настолько несуразным, что я чуть не улыбнулся. Ни в каких торговых делах я ничего не понимал. Все же я с серьезным видом осведомился о границах моих обязанностей. Оказалось, что в первую очередь я должен заняться составлением проекта торгового договора между Украиной и РСФСР. Кроме того, на меня возлагается выяснение всех вопросов, связанных с ликвидацией торговых и промышленных отношений между двумя территориями.
Как искренне смеялись в тот вечер ученые экономисты, сидевшие за чайным столом у Петра Струве, когда я передавал им мой разговор с Раковским. Сам Струве слушал с лукавой улыбкой и когда я кончил, сказал:
– Это здорово выходит, что вы попадаете в делегацию, только удирайте
