Ознакомительная версия. Доступно 11 страниц из 69
Елена: А потом началась Америка. Ник своим тонким чутьем и деловой хваткой понял, что мы с Таней можем сделать в Америке карьеру и заработать денег. Год, целый год мы готовились к выступлению в Лас-Вегасе. Изнурительные репетиции, вживание в американский менталитет, усиленное изучение английского дали свой результат. Вместе с набранным нами в России ансамблем из 60 человек в крупнейших залах Лас-Вегаса мы дали около ста аншлаговых вечеров. Кажется, никому из русских такого в Штатах не удавалось. На днях в Москву прилетал Джек Николсон, и его принимал сам Путин. На наших же вечерах в зале сидели суперзвезды Голливуда: Майкл Дуглас, Чак Норрис, многие видные американцы. С Чаком Норрисом, который дружил с Ником, мы теперь тесно связаны.
Подтверждаю. Я видел эти сказочные концерты на видеопленке: лазерное пиршество, оригинальные наряды исполнителей, яркие лица артистов, удивительная слаженность ансамбля, убаюкивающе-лирические ритмы. А главное — сестры Зайцевы! Из казацко-воронежских «простушек» они превратились в шикарных голливудских звезд. Американская пресса захлебывалась от восторга. Вот и выходит, что жизнь и судьба все ставят на свои места, как бы ты ни крутился и ни предполагал. Так и живут на свете, так и поют на свете две сестрички-певички, две белокурые красавицы, две судьбы в одной — счастливые, гордые, талантливые, верящие в то, что и счастье, и горести на этом свете людям дарует Бог. Хотя за свое место в жизни надо бороться.
Татьяна: Хотите напоследок смешной прикольчик о нас с Леной? Когда моему Алешке было два года и сестра гостила у меня в Москве, он подбежал к Лене и со слезами на глазах испуганно спросил: «Мам, а где моя мама?» В этом эпизоде вся наша с Леной счастливая судьба.
ЛЮБОВЬ И НЕНАВИСТЬ МАЙИ ПЛИСЕЦКОЙ
Ее мама рассказывала композитору Пахмутовой: «Майя такой родилась, в два-три года у нее танцевали даже пальчики». Это точно: Плисецкая слушает музыку и изображает ее телом. Только одна Анна Павлова достигала такого художественного воплощения, граничащего с волшебством, когда Жизнь и Смерть, Тело и Дух в неразрывном сплетении воспевали их единство, считал блистательный ученик Дягилева Серж Лифарь.
На старой диктофонной пленке сохранилась запись моей беседы с Сергеем Образцовым, было это году в восьмидесятом. Не знаю, почему я решил спросить его, кукольника, о балерине. И получил неожиданный ответ, который нынче, когда, слава богу, Плисецкая с нами, весьма актуален и звучит злободневно:
— Сказать о Плисецкой, что она великолепная балерина, значит, сказать мало, почти ничего. Плисецкая — законченное произведение искусства, которое мы должны ценить, как ценим мрамор Фидия или Микеланджело. А знаете, что страшно: в каждом ее движении, в лебединых извивах рук и тела, в блеске вдохновенного взгляда — и ангел, и дьявол. Я верю в чудо, я верю в магию небес — поэтому и соединяю несоединимое.
Говорят, что подобная, как у Плисецкой, комбинация физических данных и духовного начала встречается раз в сто лет.
Балерина родом из еврейской семьи. Ее дедушка держал в начале века стоматологическую клинику. Еще недавно на двери, за которой он эскулапничал, висела весьма характерная табличка: «Зубной врач Михаил Мессерер. Студенты и солдаты бесплатно». Каково?! Впечатляет! Все дети в этой семье, а их было одиннадцать, посвятили себя искусству. Суламифь и Асаф ушли в балет. Оба стали звездами Большого театра, выдающимися педагогами. Мама Майи Рахиль Рабыла в свое время была соперницей легендарной Веры Холодной. Ее папа — дипломат.
Снова свидетельствует современник. Тетя Майи Михайловны, звезда немого кино, художница Анеля Судакевич , в свои 94 года рассказывала мне следующее:
— Отец Майи был очень интересным человеком огромной энергии. И почему-то он выбрал себе странную командировку на экзотический остров Шпицберген, и Маечка еще девочкой полетела с отцом. Ее первые детские впечатления связаны с суровым и, наверное, красивым краем. Когда же дипломат Плисецкий вернулся в Москву, его тут же арестовали. Тогда это было обычным делом. Его детей Майю и Алика мы, то есть я и мой муж Асаф Мессерер, взяли себе на воспитание. Майю определили в школу Большого театра. Так началась биография великой балерины. Почему великой? Потому что…
Впрочем, вот как об этом рассуждает режиссер Феликс Слидовкер, снявший о балете неисчислимое количество документальных фильмов. Одно время я был с ним знаком, и сам слышал его потрясающие истории о работе над фильмом про Плисецкую:
Балет — это ежедневная добровольная каторга. Если балетный человек не позанимается три дня — беда.
Если семь дней — катастрофа. Каждый день, как «Отче наш», — класс. Потом репетиция. Потом спектакль. Каждый день одно и то же — монотонно, тяжело, неотвратимо. Но сколько бы я ни снимал Майю, в какой бы ситуации ее ни видел — она ни разу не была некрасивой, усталой. У нее никогда ничего не болит. После тяжелейшей съемки она вошла в гримерную, переоделась, вышла, и мы упали. Богиня, газель, красивая, свежая, молодая! После 14 часов тяжелой работы. И мимоходом бросила: «Да это я к Косыгину на день рождения…» Да, она всегда в форме, всегда собранна, внимательна не только к себе, к другим. Она всегда на высшем уровне. И требует этого уровня от других. Костюмер должен быть красивым. Гример хорошо пахнуть. Это не капризы примадонны. Она не знает полумер.
Теперь понятно, почему Плисецкая — великая? Плисецкая мыслит образами. Ее высказывания — готовые афоризмы, в них и мудрость, и страсть. Характерец у Майи Михайловны еще тот. Она всегда говорит то, что думает. Таких не любят. Таких боятся. Таких ненавидят. Не было начальника, которому бы она не говорила правду в глаза. Не было уборщицы, в разговоре с которой она повысила бы голос. Любовь Плисецкой и ненависть Плисецкой равнозначимы. Она испепеляет. Одной из причин ее предолгого уже пребывания за рубежами нашей родины стали отношения в Большом театре. Вот прямая речь великой непримиримой одному корреспонденту:
«С Большим театром не может быть никаких контактов. Тридцать лет мы были под игом Григоровича. Сейчас таких «Григоровичей» два — Васильев и Гордеев.
Оба клялись, что не будут ставить спектакли, и оба в первый же день свои клятвы нарушили. Поведение Гордеева вообще ни в какие ворота не лезет — непристойность какая-то! Образец того, как не должен вести себя человек. Такое же и его творчество. Композитор Свиридов запретил свою вещь в постановке Гордеева. «Этот ужас не может быть на мою музыку», — сказал он».
Ознакомительная версия. Доступно 11 страниц из 69
