марте месяце 1792 года министром иностранных дел был назначен Дюмурье, первой его заботой стало отомстить не знаю уж за какую личную обиду, причиненную ему моим свекром в бытность того министром. Для этого он сместил моего мужа под тем ложным предлогом, что тот якобы не проявил достаточной твердости в требовании возмещения за будто бы имевшее место оскорбление французского флага. Господин де Ла Тур дю Пен получил известие о своем отзыве довольно оригинальным образом. Дюмурье назначил его преемником некоего господина де Бонка-рера, французского резидента при епископе-суверене Льежа. О назначении министр объявил ему такой запиской: «Наконец, мой дорогой Бонка-рер, мы выставили господина де Ла Тур дю Пена за дверь, и я назначил вас на его место». И вот, по ошибке секретаря, эта записка, вместо того чтобы быть отправленной по назначению в Льеж, была прислана моему мужу в Гаагу. Вскрывая свои депеши, присланные с той же почтой, он обнаружил там свою отставку, о которой немедленно подал уведомление Великому Пенсионарию ван дер Шпигелю.
Мы сразу же сняли хорошенький небольшой домик без мебели для нас, моей золовки и ее детей. Она не хотела возвращаться во Францию, предпочитая оставаться со мной в Голландии. В тот же день вся мебель, которая принадлежала нам и которую мы не хотели продавать, была перевезена в этот дом. Остальные предметы обстановки, а также вина, фарфоровые сервизы, лошади и экипажи остались в особняке французского посольства, с тем чтобы выставить их на продажу после прибытия нового посланника в случае, если он не захочет их у нас перекупить. Мой муж, не имея посольского секретаря, так как господин Кайяр был незадолго перед тем отправлен в Петербург исполняющим обязанности дипломатического представителя, передал архивы в руки своего личного секретаря, который был не кто иной, как господин Комб, мой бывший наставник, заботившийся о наших интересах больше, чем мы сами могли бы о них позаботиться.
Господин де Ла Тур дю Пен уехал затем в Англию к своему отцу, который тогда только что прибыл туда, чтобы уговорить его приехать к нам в Гаагу. Из Англии он направился в Париж, откуда с каждой почтой писал мне письма все более и более тревожные.
III
Господин Бонкарер, которого Дюмурье назначил посланником в Гаагу, не прибыл на свой пост. Его заменили господином де Мольдом. Тот прибыл около 10 августа и встретил плохой прием. Ему не отдавали визитов, за исключением английского посла, держава которого еще не была в состоянии войны с Францией. Он не захотел взять ничего из наших вещей и прислал ко мне своего секретаря сообщить, что он не позволяет устроить их распродажу в гостиных на нижнем этаже особняка французского посольства, хотя сам он занимал только антресоль вместе с одной прислугой, которая служила ему и домоправительницей. Этот секретарь, хоть и показал себя очень грубым, тогда не вызвал у меня такого ужаса, который воспоминание о нем вызывало потом. Это был брат Фукье-Тенвиля.
Поскольку погода стояла очень хорошая, я испросила разрешение устроить распродажу нашей мебели на Корте Ворхаут, красивом променаде перед воротами посольства. Это стало событием в Гааге. Все мои друзья там были; самые мелкие вещи продались за безумную цену; ни одной мелочи не осталось, и я собрала более чем вдвое больше той суммы, которой мне все это стоило. Деньги были отданы в руки господина Мольера, почтенного голландского банкира. Он сохранил их для меня и позднее отправил их мне в Америку.
Наша тетушка госпожа д’Энен, эмигрировавшая в Англию, очень уговаривала меня приехать туда к ней, но здоровье моей золовки так заметно ухудшалось, что я не желала ее покидать. С другой стороны, мой свекор думал приехать к нам в Голландию. Мой муж провел несколько дней в Гааге между 10 августа и убийствами сентября 1792 года{109}, а потом его отец вызвал его к себе в Лондон.
Поскольку я имела случай узнать многие подробности, касающиеся бегства находившихся в Бельгии{110} несчастных эмигрантов после битвы при Жемаппе{111}, я расскажу о них здесь.
Я была очень дружна с принцем Штарембергом, австрийским посланником в Гааге. Этот молодой человек, всего двадцати восьми лет от роду, был так легкомыслен, что больше заботился о своем туалете и лошадях, чем о делах своего посольства. Курьер из Брюсселя почти каждый день привозил ему депеши от князя Меттерниха — отца того, который до сих пор еще правит в Австрии, — аккредитованного при эрцгерцогине Марии-Кристине, правительнице Нидерландов. Господин де Штаремберг переправлял эти депеши в Лондон через Хеллевутслёйс. Этот молодой дипломат без всякого опасения делился со мной всем, что он узнавал нового. Его жена, урожденная д’Аренберг, привозила меня ко двору принцессы Оранской всякий раз, когда там собиралось общество, и дипломатический корпус выказывал мне такую дружбу и любезность, что казалось, будто я по-прежнему к нему принадлежу. Поскольку у меня сохранились очень богатые туалеты, я могла повсюду бывать без особых расходов. При мне тогда оставались только моя служанка Маргарита, которая ухаживала за моим сыном, и мой верный Замор, который с горем пополам меня причесывал, поскольку самой мне это было делать трудно. Что же до моей бедной золовки, то она рано ложилась в постель и после обеда уходила наверх в свои комнаты вместе со своими детьми и их аббатом.
Однажды у принцессы собиралось общество, и Штаремберги должны были за мной заехать. Я сидела уже одетая в своей комнате, когда вошел безумно взволнованный принц Штаремберг со словами: «Все потеряно. Французы нас разбили наголову. Они теперь занимают Брюссель». Он рассказал мне новости, пока мы садились в экипаж, и рекомендовал не подавать вида при дворе, где никто еще не знал об этих важных событиях. Но когда принцесса Оранская вошла и подошла ко мне, я увидела, что ее уже проинформировали. Она спросила, какие у меня новости, приложив свой веер к моей руке, и наши взгляды встретились со значением. Она уже предвидела, какую участь готовит ей будущее.
Бегство эмигрантов, которых более тысячи нашло убежище в Брюсселе, было самым печальным и прискорбным на свете. Успокоенные заявлениями министров эрцгерцогини, которые обещали известить их загодя о приближении французов, они жили там без всякой боязни. С той беззаботностью и непредусмотрительностью, жертвами которой они так часто становились, они полагали себя в полной безопасности в Брюсселе, несмотря на отступление пруссаков в Шампани. Господин де Вобан, от которого я знаю эти подробности, возвращался к себе
