около полуночи через Королевскую площадь, когда ему послышался будто бы звон подков множества лошадей во дворе дворца, располагавшегося тогда там, где сейчас музей. Он подождал, спрятавшись за выступом здания, и через некоторое время увидел, как все экипажи двора, фургоны, телеги, нагруженные багажом, выезжают и направляются в тишине к тем воротам города, которые называются Намюрскими. Убедившись, что эрцгерцогиня тайно покидает Брюссель, он побежал предупредить самых ближних французов. Те, кто были в тот вечер при дворе, не желали верить в такое вероломство. Однако нескольких мгновений хватило, чтобы убедить их. Трудно дать верное представление о том смятении, которое тут началось, и о страхе, охватившем всех этих несчастных, торопившихся бежать. Ночь прошла в заботах о том, чтобы упаковать те немногие вещи, которые у каждого были. При первом свете дня все лодки, экипажи, телеги были наняты за непомерную цену, чтобы везти одних в Льеж, других в Маастрихт. Самые разумные, как и самые состоятельные, решили перебираться в Англию. Среди беглецов находилось много тех, кого я знала. Многие из них, сохранившие прежние манеры Парижа и Версаля, демонстрировали печальное зрелище самого шокирующего бесчувствия в отношении своих товарищей по несчастью. Я с усердием старалась помогать самым несчастным, но мало заботилась о самых богатых, не скрывая, что, когда у человека есть средства выбраться и он думает только о себе, на меня рассчитывать нечего. Эту критику я адресовала, в частности, господину и госпоже де Шале. Они мне этого никогда не простили.
IV
В последние дни 1792 года Конвент издал декрет против эмигрантов и назначил им короткий срок, чтобы возвратиться, под страхом конфискации имущества. Мой достойный свекор был в Лондоне и думал приехать к нам в Гаагу, где его дочь и я с нетерпением ждали его. Известие об этом декрете изменило его планы. Он написал нам, что ни из каких личных соображений он не желал бы повредить своим детям и что он возвращается в Париж. Это отцовское письмо содержало такие пронизанные меланхолией выражения, что можно было бы счесть его продиктованным предчувствиями, если бы даже тогда, после сентябрьских убийств, казалось бы возможным предвидеть те крайности, до которых должна была дойти Революция.
Почему-то я не сказала еще о бегстве господина де Лафайета, Александра де Ламета и господина де Ла Тур-Мобура{112}. Они все трое в спешке покинули армию, которой командовал господин де Лафайет, и отправились за границу с глупой доверчивостью, которая не поддается объяснению. Явившись к австрийским аванпостам, они были тут же арестованы. Их хотели использовать как заложников, чтобы гарантировать безопасность короля и его семьи, после 10 августа заключенных в Тампле. Александр де Ламет получил разрешение написать своей невестке, которая тогда, как я уже говорила, была со мной в Гааге, чтобы попросить у нее денег. Господин де Лафайет, со своей стороны, написал господину Шорту, американскому посланнику в Гааге. Я в тот же день увиделась с господином Шортом и предложила ему прибегнуть к услугам одного человека, отличавшегося, как мне было известно, исключительной ловкостью и сноровкой. Он звался Дюлон и уже много лет состоял на службе французского посольства, с которым и теперь был связан. Он был очень предан мне лично, и я узнавала от него все новости, которые приходили к новому французскому посланнику, и чуть ли не содержание его депеш. Дюлон обещался устроить побег господину де Лафайету, которого держали в Льеже, но нужны были быстрота, секретность и деньги. Как он сказал, чтобы взяться за это дело, требовалось минимум двадцать тысяч франков. Господин Шорт отказал в этой сумме. Сам господин де Лафайет интересовал меня умеренно, но, поскольку я знала его как друга госпожи д’Энен, отказ господина Шорта вмешаться ради друга Вашингтона возмутил меня. Господин Шорт сам был очень богат и мог взять эту сумму из своих собственных денег. Он отверг все предложенные комбинации, и за это его очень винило его правительство. Господина де Лафайета и двоих его товарищей перевели в тюрьму в Оломоуце, где они оставались до подписания договора Кампо-Формио.
В конце Террора госпожа де Лафайет, каким-то чудом избежавшая эшафота, на который взошли в один день 22 июля 1794 года ее бабка — супруга маршала Ноайля, ее мать герцогиня д’Айен, ее сестра виконтесса де Ноайль, мать Алексиса, а перед ними, 27 июня того же года, маршал Муши с женой, приехала в Вену со своими двумя дочерьми и получила от австрийского императора{113} позволение быть заключенной в Оломоуце вместе со своим мужем и переносить все тяготы его участи. В этом добровольном пленении она выказала смирение и мужество, которые внушила ей одна только религия, поскольку ее муж всегда относился к ней с самым жестоким безразличием и она, конечно, не могла забыть его прежние многочисленные измены.
Мой отец, командовавший войсками, которые стояли в лагере Фамар, между Кенуа и Шарлеруа, не последовал примеру господина де Лафайета. При известии о парижских событиях августа 1792 года — нападении на Тюильри и свержении монархии — он отдал приказ своим войскам заново принести присягу на верность королю и сам принес такую присягу. Результатом этого благородного проявления своих убеждений стало его смещение с поста 23 августа 1793 года с приказом явиться в Париж{114}. Мои попытки помешать ему это сделать остались тщетными, и опасения мои оправдались вполне. Я всегда упрекала себя, что не поехала к нему, чтобы силой увезти его с собой в Гаагу. Бог решил иначе! Бедный отец!
V
Поскольку я владела домом в Париже, где тогда жил шведский посол, и рентами, выплачиваемыми государством и городом Парижем, мой муж опасался, как бы меня не внесли в список эмигрантов, который был выпущен незадолго до того. Он прислал ко мне в Гаагу доверенного камердинера, чтобы сопроводить меня в Париж, и поручил ему сказать мне, что на границе с Бельгией, в нескольких лье от Антверпена, я найду бывшего адъютанта моего отца, который стал теперь одним из адъютантов Дюмурье, с приказом обеспечить мне должное почтение и даже при необходимости эскорт. Я простилась с моей бедной золовкой — она умерла два месяца спустя — и уехала вместе с сыном, которому тогда было два с половиной года, верной моей Маргаритой, камердинером и Замором. Зимние холода усиливались, что делало путешествие очень тягостным. Я в то время была еще совсем непривычна к трудностям — этакая хрупкая прекрасная
