кланяться властям, они ничем не были обязаны режиму. Им не приходилось вести двойную жизнь, и они чувствовали себя обязанными только своему искусству. Михаил Ромм, помогавший одному художнику андеграунда, вспоминал, как тот жил: «В мастерской не было ничего, только жена и дочь-младенец на истрепанном матрасе. Он сидел на краю стула и рисовал. У них не было ничего – только хлеб, горячая вода для чая и молоко для ребенка»[555]. Большинство художников андеграунда пользовались поддержкой со стороны «легальных» коллег. Ведь официально они даже не могли приобретать краски и холсты, эти материалы продавались только членам Союза художников. По закону они также должны были иметь какую-то официальную работу, чтобы не оказаться под уголовным преследованием как «тунеядцы» и «антисоциальные элементы». Многие подрабатывали в котельных, разгружали вагоны на товарных станциях или занимались тем или иным ручным трудом[556]. Такой образ жизни напоминал жизнь средневековых религиозных аскетов или русских революционеров (в их идеализированном представлении) и вызывал уважение и даже преклонение со стороны других молодых интеллигентов. Художники андеграунда жертвовали материальным комфортом ради свободы и личного самовыражения. Они жили в соответствии с идеалом независимости, который большинству, особенно тем, у кого было официальное положение в советском истеблишменте, был недоступен.
Некоторые в поиске интеллектуальной свободы шли еще дальше. Пример Пастернака, опубликовавшего своего «Живаго» за границей, породил феномен «тамиздата». Именно тамиздату были обязаны уникальностью своих литературных голосов два московских писателя – Андрей Синявский и Юлий Даниэль. Оба считали Пастернака своим учителем – и в литературе, и в жизненных ценностях. Синявский, родившийся в 1925 году в семье бывшего дворянина, всю жизнь скрывал свои несоветские убеждения. Советский режим и советская жизнь были ему отвратительны. Но все же он сумел сделать пристойную карьеру в официальном литературоведении. Его первые работы были посвящены эстетике Маяковского и Максима Горького. Он писал критические статьи в «Новый мир». Но для Синявского это была унизительная мимикрия, он хотел писать как свободный человек. Начиная с 1956 года Синявский стал отправлять свои произведения за границу для публикации там под псевдонимом Абрам Терц. Его французская знакомая славист Элен Пельтье-Замойская в конце 1940-х годов благодаря отцу, французскому дипломату, получила редкое разрешение учиться в Московском университете. В 1956 году Элен помогала с вывозом «Доктора Живаго» из СССР. Такие же услуги, как и Пастернаку, она начала оказывать и Синявскому[557].
В опубликованной во Франции в 1959 году статье «Что такое социалистический реализм?» Синявский писал, что русская интеллигенция была не только жертвой сталинизма, но и его невольным пособником и создателем. Он вспоминал об интеллигентах, которые с энтузиазмом отзывались о большевизме и сталинской «революции сверху». Идеалы коммунизма, приходил он к выводу, давали интеллигенции более высокое и романтичное ощущение жизни и творчества по сравнению с западными либеральными коллегами. Соцреализм стал «эстетико-религиозной системой», оказавшейся в центре самовосприятия практически каждого советского интеллигента. Синявский смотрел на будущее умеренно-сдержанно, без оптимизма многих своих коллег. Смерть Сталина нанесла «непоправимый урон» эстетико-религиозной системе соцреализма. Но Синявский не верил, что искусство и литература после Сталина сумеют создать другое божество, «способное вдохновить человечество на новый исторический цикл». Негодяи и лицемеры, предупреждал он, уже начали паразитировать на обломках великого утопического проекта. Синявский обладал мудрым реализмом, крайне редким среди писателей его поколения. Статья сделала Терца известным в западных интеллектуальных кругах. Текст ее появился и в самиздате, хотя настоящего имени автора никто не знал[558].
Юлий Даниэль родился в 1925 году в Москве, в семье писавшего на идише еврейского писателя Марка Даниэля, страстного приверженца большевистского режима. Юлий вырос романтически настроенным сталинистом и в 1943 году, в возрасте семнадцати лет, ушел добровольцем на фронт и был ранен. Однако послевоенная ксенофобия и антисемитизм сильно подорвали его идеализм. После окончания филфака Московского областного педагогического института до 1956 года он, из-за еврейской национальности не мог найти работу по профилю в столице и работал учителем в Калужской области. «Секретный доклад» Хрущева привел его в восторг. Он смог вместе с женой, будущей диссиденткой Ларисой Богораз, перебраться в Москву, где они стали зарабатывать на жизнь литературными переводами. Как и Юрий Тимофеев, о котором шла речь в первой главе книги, Даниэль обладал огромным талантом общения и умел привлекать и собирать вокруг себя людей. Его московская квартира стала богемным местом встреч, где чуть ли не каждый вечер при большом скоплении людей происходили поэтические чтения[559]. Синявский, один из его близких друзей, рассказал о возможности «второй жизни» в тамиздате, и Даниэль тоже стал публиковаться за границей под псевдонимом Николай Аржак. Бесконечные разговоры в компаниях богемы давали ему материал для литературных произведений, одно из которых – повесть-антиутопия «Говорит Москва» – стало знаменитым. Герои повести, группа молодых художников и интеллектуалов, слышат по радио объявление о том, что ближайшее воскресенье, 10 августа 1960 года, указом правительства объявлено «Днем открытых убийств». Друзья, нисколько не обескураженные диким указом, начинают на полном серьезе обсуждать свои планы на этот день. Главный герой воображает, как, вооружившись автоматом и гранатой, он убьет членов партийной верхушки и палачей КГБ в духе Венгерской революции 1956 года. Но в конце он решает, что не хочет кровопролития. Ведь убивая сталинистов, он становится таким же, как они. Принцип ненасилия был одним из тех, из которого рождался дух новой интеллигенции[560].
Причудливый, полный фантазии и иронии мир рассказов Синявского и Даниэля был в то время большой редкостью. Как и Пастернак в «Докторе Живаго», эти молодые писатели находились в поиске нового, а несоветская свобода их мышления была пока еще недоступна большинству современников. Подавляющее большинство родившихся при Сталине интеллигентов и художников не могли еще представить себе, что искусство может существовать ради искусства, что свобода культурного творчества несовместима с советским режимом и что десталинизация приведет не столько к возрождению революционного романтизма, сколько к его гибели. Только со временем они начнут осознавать, что важнейшей задачей является утверждение гражданских норм, таких как отказ от насилия и человеческое достоинство. Именно неповиновение государственной диктатуре и должно было стать дорогой к освобождению.
Смерть Пастернака стала символическим поворотным моментом, когда представители старой интеллигенции передали эстафету молодым, когда зарождающиеся новый язык и дух солидарности и общественности стали обретать плоть и становиться заметным общественным явлением. Вызванная к жизни творческим воображением новая общность оказалась радикально отличной от своих предшественников. Даже те, кто отказывался шагать в ногу, не обязательно противопоставляли себя идеалам социализма. Большинство тех, кто причислял себя к интеллигенции, работало внутри советских структур, где
