ливня. Здоровье мое порядочно, разумеется от вод еще не ощущаю никакого действия. Да и пью я всего 3 стакана в день, в микроскопических приемах (по 4 унца воды). Хочу опять спорить с доктором; пойду к нему сегодня, по уговору с ним. Сон и апетит хорошие, но вздрагиваю по ночам и кажется, будет падучая. Мои товарищи по соседству иногда гремят и топают и боюсь, что не дадут мне спокойно работать когда начну. Теперь же сижу больше дома и кое что читаю. И рад бы ходить, да и требуется это лечением, не невозможно. Вот и в эту минуту дождь льет как из ведра. — Из русских здесь никого знакомого, да и русских еще совсем мало. Аксаков этот верно из других Аксаковых, а не мой знакомый. А то все по печатному листу прибывших, какие то Мясоедовы, Дундуковы, да Веберы из России. Вообще из России множество немцев. И так у меня ни одного знакомого, предвижу что и не будет. Повторяю, скука невыносимая. Обед мне приносят, [еда с] за 20 грошей — довольно невкусный. Хозяин и хозяйка со мной очень предупредительны, а маленькие дети их (с Лилю и Федю) принесли мне вчера в подарок цветов. Надо бы им купить гостинцу, а здесь и гостинцу то нет. Одним словом скучно.
Что то ты Аня? Все хочется поцаловать тебя, и ночью ты мне [одет…] снилась. Думаю про вас всякую свободную минуту, а свободных минут у меня множество. Пиши подробнее о деточках. Милая Аня, как я горевал что у вас бани не было, не смотря на мои просьбы! Во первых я бы желал чтобы тебя та осмотрела, а во вторых мысль что дети по ½ месяца без бани — ужасно. Это развитию вредит их тела, заклеивает его, не дает ему питаться воздухом; не одним только ртом питается тело. Так мне было грустно прочитать это в письме твоем, что я целый тот день думал, да и теперь думаю. — Аня, голубчик, как нибудь сладимся, сделаем так чтоб у нас это как нибудь устроилось с детьми.
Что тебе еще написать о себе? Здесь в Курзале всего из русских газет один только Голос. Пуцыковичь хотел мне высылать Гражданин, но я не получил. Уговорился тоже у Базунова, что Русский Вестник мне пришлют сюда. — Сегодня в первый раз видел императора Вильгельма. Музыка здесь очень не дурна, два больших [хорь] хора, инструментальный и духовой. Но главное скука, скука и скука. Просто с ума думаю сойти. За занятия еще и не садился. А дождю даже и конца не предвижу.
Цалую и обнимаю тебя сто раз, детишек тоже, поговори им обо мне, скажи что я об них думаю и спрашиваю. Анечка, голубчик, не кричи на них нетерпеливо. Я верю, ангел мой и понимаю, что в твоем положении тебе трудно, а они должно быть часто мучают тебя. Но ради бога смотри за нянькой. Все то я беспокоюсь и мучаюсь, и, признаюсь тебе, расположение моего духа очень мрачно. — А всего пуще боюсь за тебя; что если лечение мне не принесет особенной пользы — зачем же я тебя оставлял в таком случае! Упрекаю себя и мучаюсь. До свидания голубчик, крепко, крепко обнимаю тебя, перебалуй деточек. Поклоны всем кому надо.
Твой весь Ф. Достоевский.
Приписка на поле 3-й страницы.
Не сердись на меня за то, что я написал о бане. Люблю тебя как моего ангела, который меня хранит и дал мне счастье. Грустно мне Аня здесь без тебя. —
95.
Эмс, 4/16 Июня/75
Среда.
Голубчик мой Аня, получил твое письмецо от 28 мая третьего дня, ужас, как долго идет. Благодарю за письмецо, за то что в бане были и за известие о тебе и о детишках. Пожалуйста разнообразь время, ходи в театр и гулять почаще и всеми силами бодрись, т. е. сопротивляйся окислению. В твоем положении стоит только начать поддаваться и уступать разным давлениям, как втрое станет тяжелее. Главное, пиши почаще, срочно, непременно в три дня (по крайней мере) раз, а то я здесь бог знает что выдумаю. С детишками говори иногда обо мне. Федина песенка премиленькая, Лилю цалую особенно. Я здесь, Аня, буквально мучаюсь. Ни единого знакомого (хоть бы Кублицкий приехал). Не с кем слова молвить. Русские есть, но все совершенно мне неизвестные, и на половину все русские иностранцы и русские купцы. Неужели так все время останется, очень тяжело. Погода у нас сквернейшая. До вчерашнего дня был сплошь дождь и ветер, а вчера дождь шел всего только три раза в день. По утру, в семь часов, тринадцать и 14 градусов, затем к двум часам возвращает до 24-х и потом вдруг в какой нибудь час, вихрь и падает опять на 15 и на 14. Третьего дня я почувствовал что простудился, а вчера был весь день страшнейший насморк, чихал в час раз по 200 и по 300 (без малейшего преувеличения) и испортил в один день 5 платков и целое полотенце, в которое принужден был начать сморкаться. К вечеру жар, головная боль и большая слабость, так что я даже было и испугался; но сегодня утром встал несравненно бодрее, чем предполагал ложась. Насморк хоть и продолжается, но впятеро меньше. Жару тоже нет, только немножко болит голова. Главное же ободрило меня, что апетит все тот же (прекрасный) и язык совершенно чист (т. е. завтра буду совсем здоров). Вот почему и не пойду к доктору а пойду в свое время, чтоб не платить лишних талеров. Затем скука адская, тоска невыразимая, народу здесь очень много, по Кур-листу уже 5000 имен. До невероятности чванные, жеманные, нахальные и грубые рожи. Развлечений никаких, гулять негде (все полно гадостью). Я был в Духов день в русской церкви, народу много, больше чем я ожидал, но все бог знает кто. Дамы жеманничают, садятся на стульях и падают в обмороки. При мне в церкви три упали в обморок, (от ладану и от духоты будто-бы), а небось на бале про пляшет всю ночь, или такой наворотит обед, что и двум мужикам было-бы в сытость. Гадко. Доктор прибавил мне три стакана утром по 6 унцев и 2 после обеда, по 4 унца. Про лечение еще нечего сказать. Сквернее всего то, что еще и не думал начинать работу: и тоска и все эти хворости и свинства всякую охоту из меня вышибают. А другие-то думают, что я заграницу веселиться
