спокойное выражение лица и ничего не говорить. Обойдя стороной площадь Людовика XV, мы пошли к моему отцу, потом к госпоже де Монтессон и к госпоже де Пуа. Никто почти не разговаривал, в таком ужасе мы все были. Казалось, что каждый несет часть бремени того преступления, которое только что совершилось.
Вернувшись рано в Пасси, мы встретили у себя в доме Матье де Монморанси и аббата де Дамаса. Оба они находились на месте казни в рядах своего батальона национальной гвардии. Скомпрометировав себя какими-то словами, они покинули Париж, опасаясь ареста, и пришли просить нас спрятать их до тех пор, пока они не смогут либо уехать, либо вернуться к себе. Они боялись, что к ним придут домой с обыском — это был первый вид притеснений, за которым через несколько месяцев следовал арест. В ходе обыска изымали бумаги всякого рода и относили в секцию, где часто самая секретная переписка служила развлечением для молодых национальных гвардейцев, находившихся там на дежурстве.
III
В середине марта мой свекор был арестован в Тюильри и препровожден в Парижскую Коммуну вместе с маршалом Муши и маркизом де Гуверне. Похоже, что из-за одинакового имени этого последнего перепутали с моим мужем. Действительно, маркиза де Гуверне допрашивали по поводу дела в Нанси и ставили ему в вину смерть добрых патриотов. После множества вопросов их отпустили, но мой свекор, беспокоясь более о судьбе своего сына, чем о своей собственной, решил, что нам следует уехать в Буй. Оттуда мой муж смог бы перебраться в Вандею или добраться вместе с нами до Испании. Этот последний вариант казался тем лучше, что наш достойнейший друг господин де Брукан уже год как жил в Бордо. Сохранив свой пост директора продовольственных поставок, он в то время занимался снабжением армии, воевавшей в Испании под командованием генерала Дюгомье.
Мы решились, таким образом, уехать. Я покидала своего отца с глубочайшей печалью, хотя была тогда еще далека от мысли, что обнимаю его в последний раз. Разница в возрасте в девятнадцать лет между нами была так незначительна, что он казался скорее моим братом, чем отцом. У него был орлиный нос, очень маленький рот, большие черные глаза, светло-каштановые волосы. Госпожа де Буффлёр говорила, что он похож на попугая, который ест вишенку. Благодаря высокому росту, красивому лицу, великолепной осанке он выглядел еще совершенно молодым. Он обладал благороднейшими манерами и держал себя, как вельможа. Оригинальность его ума и легкий характер делали его приятнейшим в обращении человеком. Он был моим лучшим другом, будучи в то же время товарищем моего мужа, который никак не мог отвыкнуть говорить ему «ты». Господин де Ла Тур дю Пен имел обыкновение говорить в шутку, глядя на отличную выправку моего отца, что прозвище «красавчик Диллон», данное Эдуарду Диллону, есть двойная узурпация — имени и красоты.
Мой свекор с нетерпением ждал, чтобы мы поскорее оказались подальше от Парижа, и уговорил нас ехать как можно раньше. 1 апреля 1793 года мы пустились в путь. Ни одна из мелких неприятностей, обычных в то время, нас не миновала, хотя паспорта у нас были сплошь покрыты визами, которые заново ставились почти при каждой перемене лошадей. Но мы ехали на почтовых, и этот аристократический способ передвижения уже вредил нам во мнении добрых патриотов. Было решено, что мы поедем малыми перегонами, потому что я была на третьем месяце беременности и, пережив выкидыш в прошлом году в Гааге, боялась снова повредить себе.
Наконец, в середине апреля, мы приехали в Буй, и я была очень рада оказаться в этом месте, которым так дорожил мой бедный свекор. На разные улучшения и постройки в этом поместье он потратил столько, что даже расстроил свое состояние. Его положение в то время позволяло ему украшать приют, в котором он рассчитывал спокойно окончить свою чистую и почтенную жизнь. Однако, как только его назначили министром, он в тот же день приказал распустить всех рабочих, работавших в Буе, и инструкции его были столь строги, что нам показывали еще леса каменщиков и тачки землекопов на том месте, где они были оставлены в день получения приказа{117}.
Дом от этого понравился мне ничуть не меньше. Четыре месяца, которые мы там провели, остались в моей памяти, а особенно в моем сердце, как самые сладостные в моей жизни. Хорошая библиотека занимала наши вечера, и мой муж, который читал часами без устали, вечерами преподавал мне курс истории и литературы, столь же занимательный, сколь и познавательный. Я работала над приданым для ребенка и оценила тогда пользу того, что в юности научилась всем обычным женским рукоделиям. Наше семейное счастье было беспримесным и более полным, чем когда-либо прежде в нашей совместной жизни. Уравновешенность, прекрасный характер, приятность ума моего мужа, соединявшее нас взаимное доверие, наша полнейшая преданность друг другу делали нас счастливыми, несмотря на все опасности, которыми мы были окружены. Никакие грозящие нам удары нас не пугали, если только мы должны были встретить их вместе.
За этими счастливыми днями в моей жизни последовало немало превратностей. Большие несчастья постигли меня с тех пор. В тот самый момент, когда в старости я пишу эти строки, я тоже несчастна, и, может быть, еще более, чем в какую-либо другую пору моей жизни. Но страдания мои не продлятся уже долго. Если бы только Бог дал мне одну-единственную милость, о которой я его с жаром умоляю, я бы с миром сошла в могилу. Тот, кем я дорожу более, чем любым другим человеком, любимым мною в этом мире, поймет меня, читая эту молитву своей нежной матери.
IV
Город Бордо, волнуемый жирондистами, не голосовавшими за смерть короля, был в состоянии полувосстания против Конвента{118}. Многие роялисты в этом участвовали, в надежде побудить южные департаменты, а особенно Жиронду, примкнуть к движению, которое недавно объявилось в западных областях. Но Бордо было далеко до энергичного мужества Вандеи. Тем не менее организовался вооруженный отряд из 800 или 1000 молодых людей из лучших семейств города. Они упражнялись на откосах крепости Шато-Тромпетт, шумели по вечерам в театре, но никто не кричал: «Да здравствует король!» Подстрекатели этой партии преследовали одну цель: сделаться независимыми от Парижа и Конвента и установить, по образцу Соединенных Штатов, федеративное правление на всем юге Франции. Господин де Ла Тур дю Пен съездил в Бордо, повидал всех руководителей этой планируемой федерации и
