дни просветил мою душу неведомо для меня. Но позже, когда Он оказал мне милость приблизить меня к Нему и познать Его, я вспомнила о той перемене, которую произвели во мне эти часы серьезных размышлений. С этого момента моя жизнь стала иной, мои моральные установления преобразились. Будь благословен Господь, судивший меня достойной служить ему и давший мне впоследствии силу и постоянство всегда безропотно подчиняться его воле!
II
В очень поздний час я приехала в Энанкур, где находился зять моего мужа. Свое собственное положение он видел в очень мрачных красках и был весьма доволен, что его жена и дети находятся за пределами Франции. Было договорено, что я остановлюсь в Энанкуре на двадцать четыре часа и получу бумаги, позволяющие мне безопасно добраться до Парижа, — в частности, свидетельство о моем пребывании в Энанкуре со времени отставки господина де Ла Тур дю Пена. Мои надежды, что он сам раньше меня приедет к господину де Ламету, не оправдались, потому что путешествовать по Франции было уже и трудно, и опасно. Нужно было не просто выправить паспорт, но и привести, чтобы этот паспорт получить, поручителей, которые под свою личную ответственность засвидетельствовали бы, что вы едете именно туда, куда указали. Кроме того, чтобы попасть в ближние окрестности Парижа, нужно было иметь при себе карточку безопасности, предъявления которой мог потребовать любой пост национальной гвардии. В общем, множество мелких притеснений, в дополнение к крупным, делали невыносимым пребывание во Франции.
Таким образом, я выехала из Энанкура одна и на следующий день не без затруднений приехала в Пасси. Смотритель почтовой станции в Сен-Дени сначала решительно отказался отправлять меня в Пасси, куда мне было нужно, под тем предлогом, что мой паспорт был выписан в Париж и следовало везти меня туда самой короткой дорогой. Я была мало привычна к таким вещам и боялась себя скомпрометировать, но после часа переговоров и объяснений мой камердинер сообразил показать свою собственную карточку безопасности, выданную в Пасси, и нам позволили ехать, взяв плату за два или три лишних почтовых перегона.
В Пасси я наконец встретилась с моим мужем, который поселился в доме, принадлежащем госпоже де Пуа. Поскольку дом был слишком велик для нашего семейства, мы имели удобную возможность держать закрытыми все окна, выходившие на улицу, так что здание казалось необитаемым. Входили мы через небольшую дверь для консьержа. Там было еще два или три других выхода, и дом, таким образом, представлял собой хорошее убежище; еще более подходящим для нас делало его то обстоятельство, что это был крайний дом в деревне со стороны Отёя, и мы имели удобное сообщение с моим свекром, который после возвращения из Англии поселился там у маркиза де Гуверне, своего родственника и друга. Дом этого последнего, называвшийся Тюильри, стоял на отшибе между Отёем и Пасси. К счастью, мы могли туда добираться по тропинкам, на которых никогда не встречалось ни души. Старый кабриолет и довольно скверная лошадь — я так никогда и не узнала, чья она была — давали нам возможность съездить в Париж, не посвящая в тайну нашего убежища всех кучеров фиакров.
Я ездила туда каждый день после завтрака вместе с мужем, которому надо было заниматься делами своего отца и своими. Обедали мы по большей части в Париже, либо у моего отца, либо у госпожи де Монтессон, дом которой был для нас всегда открыт.
Мой отец жил в меблированных комнатах на Шоссе д’Антен. Он делал всё возможное, чтобы служить королю: встречался с его судьями, собирал их у себя, старался организовать партию, которую позднее назвали жирондистами, объяснял им, что в их собственных интересах сохранить королю жизнь, вывезти его из Парижа и держать как заложника в какой-нибудь крепости внутри страны, где он не сможет иметь сообщения ни с иностранными державами, ни с роялистами, которые тогда начали уже организовываться в Вандее. Но партия террористов, которую мой отец не надеялся переубедить, а в особенности парижская Коммуна, целиком орлеанистская, были слишком могущественны, чтобы человеческие усилия смогли что-то изменить в их ужасных намерениях.
Мой несчастный отец пытался изо всех сил воздействовать на Дюмурье, который приехал в Париж в середине января. Но тот обманул его пустыми обещаниями. Он был всецело предан партии Эгалите и его сына, военным наставником которого он с гордостью себя числил. Его приезд в Париж не имел иной цели, кроме как служить им.
Я не стану пересказывать всю скорбную череду тревог и разочарований, через которые мы прошли в январе месяце 1793 года{116}. Эти события стали историей, и каждый уже рассказал о них сообразно своему мнению. Да будет мне позволено только очистить здесь доброе имя моего отца от тех отвратительных обвинений, которыми его не постеснялись очернить. Он встречался с судьями Людовика XVI лишь только для того, чтобы спасти если не свободу, то хотя бы жизнь короля, и в самое утро суда он был уверен, что голосование за тюремное заключение до наступления мира обеспечено. И действительно, так и получилось бы, если бы не трусливые отказы, случившиеся в момент голосования. Мы находились у моего отца во время этого достопамятного заседания, и нашу тревогу никакое описание не способно передать. После оглашения приговора мы уехали, но все-таки еще ждали, что вот-вот разразится восстание, надеждой на которое он себе льстил. Все в Париже, кто разделял наш образ мыслей, планировали, каждый в отдельности, замешаться в ряды национальной гвардии, чтобы привести ее в движение, благоприятное для несчастного государя; но эти действия, если и имели место, остались тщетными.
Утром 21 января ворота Парижа были закрыты, с приказом ничего не отвечать тем, кто будет спрашивать через решетку о причинах этой меры. Мы с моим мужем вполне о них догадались и, стоя у окна, выходившего на Париж, прислушивались, не принесет ли нам шум мушкетной пальбы надежду, что это великое преступление не совершится без сопротивления. Нас охватило оцепенение, мы едва смели переговариваться между собой. Мы не могли поверить в совершение такого злодеяния, и мой муж был в отчаянии, что выехал из Парижа, не допустив мысли о подобной катастрофе. Увы! В цареубийственном городе по-прежнему царила полнейшая тишина. В половине одиннадцатого ворота открыли, и все пошло как обычно. Великая нация только что осквернила свои анналы преступлением, которое столетия будут ставить ей в упрек!., и ни малейшего нарушения не случилось в людских привычках.
Мы пешком направились в Париж, стараясь сохранять
