А. С. Лавров [998]
«ПИРОГОВКА, АВГУСТ, ТРОЛЛЕЙБУС В СТОРОНУ ЛУЖНИКОВ»
С Дмитрием Серовым меня познакомил Юрий Георгиевич Алексеев. Мы в первый раз разговорились в Отделе рукописей Публичной библиотеки, продолжив разговор в служебном подъезде, из которого сейчас можно войти в Отдел эстампов и в библиотеку Вольтера. Я пришел в Отдел на час, который выдался у меня между какими-то двумя занятиями в университете — одно из них я вел, второе я должен был посещать, и уже начинал сетовать на своего нового знакомого, поглядывая на часы, потому что отведенное на рукописи время стремительно сокращалось. Тем временем Дмитрий рассказывал о поворотных пунктах в русской истории; к ним он относил падение Новгородской республики и дворцовый переворот 1689 г., которым я как раз тогда занимался. Было это примерно в 1989 г.
Мы сидели в одних и тех же читальных залах рукописных отделов и архивов, занимались одним и тем же временем и одними и теми же персонажами, которые были для нас столь же реальными, как наши коллеги или знакомые. Именно поэтому, вспоминая многочисленные разговоры и оживленные дискуссии, я ловлю себя на мысли, что 1690‐е годы занимали в них гораздо больше места, чем очень интересный конец 1980‐х, который нам предстояло пережить вместе. Я стал бывать у Дмитрия и его первой жены Инны в их квартире на Бассейной. Здесь, на маленькой уютной кухне, было обсуждено немало планов. Дмитрий предложил мне подготовить издание «Записок о Московии» де ла Невилля, которыми я тогда занимался, для издательства Новосибирского университета. Это издание не состоялось, но зато осталась рукопись, которая впоследствии положена была в основу двуязычного издания. Тогда же мы договорились с Дмитрием о совместной работе над переводом с французского «Мемуаров» П. В. Долгорукова.
У Дмитрия было несколько ролей, которые он как будто бы перебирал. Одной из них была роль «сибиряка», рассудочно объясняющего испуганным петербуржцам и москвичам, что все, с чем они только что столкнулись или столкнутся, уже давно широким катком прошло по его родному Новосибирску. Ни нововведенные карточки, ни «перебои» никак не впечатляли его. Это, конечно, и роль бывалого служивого, только что вернувшегося из армии, в которую Дмитрий угодил, потому что в его родном Новосибирском университете не было военной кафедры. Кроме того, ему часто хотелось выглядеть немножко посторонним — человеком, невзначай забредшим в академический мир и удивленно озирающимся вокруг себя. Конечно, это тоже была поза. Именно эта поза стороннего наблюдателя удавалась Дмитрию лучше всего. Впрочем, казаться не таким, как все, гораздо проще тогда, когда ты действительно немножко другой.
Я думаю, что за этой особостью стоял свойственный Дмитрию антиавторитаризм — черта очень «вредная» в академической среде, поскольку она решительно мешает вписываться в научные школы и получать кафедры «по наследству» (полагаю, что многие наши общие знакомые описывали эту черту как неловкость, как способность «ляпнуть» во время светской беседы что-то неподобающее). Тем, кто впервые столкнулся с Дмитрием, могло казаться, что в беседе он идет у них на поводу и что уже удалось распропагандировать или обратить в свою веру. Но, как только Дмитрий чувствовал в собеседнике стремление доминировать, он сразу становился угловатым и ершистым. Думаю, что родители Дмитрия, Ирина Александровна и Олег Леонидович Серовы, могут точнее рассказать о том, как складывалась эта черта. Окончательные контуры она, несомненно, приобрела в Новосибирском университете, отмеченном в 1980‐х удивительным свободомыслием и приютившим немало политически ненадежных преподавателей, в том числе и бывших ссыльных.
Одним из них — а вернее, самым знаменитым из них — был Николай Николаевич Покровский, ставший научным руководителем Дмитрия. Именно Н. Н. Покровский и предложил Дмитрию тему — историю текста Степенной книги. Впоследствии А. В. Сиренов рассказывал мне, что при сплошном просмотре всех списков Степенной он поражался — в каждом рукописехранилище, в каждом листе использования были записи Дмитрия. В аспирантуре Дмитрий резко сдвинул тему, сосредоточившись на редакции Степенной книги, осуществленной подьячим Иваном Юрьевым по заказу Петра Великого, а также подробно занявшись биографией Юрьева и его коллег по Посольскому приказу. В результате — как не раз бывало впоследствии в жизни Дмитрия — многие архивные наработки так и остались нереализованными, не превратились в научные статьи. Впрочем, сожаление об оставленной древнерусской литературе осталось. «Интересно, конечно, — писал он мне в ответ на мое письмо, посвященное новому изданию Степенной книги, — хотя совершенно из „Другой жизни“, как в повести Трифонова» [999].
Научному руководителю Дмитрия, Николаю Николаевичу Покровскому, удалось невозможное — Дмитрий был переведен из Новосибирска в очную аспирантуру Ленинградского отделения Института истории, где его научным руководителем стал Аркадий Георгиевич Маньков. Именно в Институте Дмитрий познакомился с Евгением Викторовичем Анисимовым и с Юрием Николаевичем Беспятых, которого, увы, больше нет с нами. Научные интересы Дмитрия в это время бесповоротно сдвинулись к XVIII в. Однажды Дмитрия пригласили прочесть спецкурс на историческом факультете Санкт-Петербургского университета — так что мы даже некоторое время были сослуживцами.
Ленинградское отделение Института истории во время перестройки кипело политическими страстями. Мне трудно одним словом охарактеризовать то, что обычно называют политическими убеждениями Дмитрия. Опыт армии, как и у многих моих сверстников, придавал ему известный скептицизм по отношению ко всей «системе» и неверие в ее прочность. Призванный на референдум о названии города, Дмитрий поразил меня своим ответом, который я с тех пор не раз цитировал, о том, что он не любит ни Петра, ни Ленина и голосовать не пойдет.
19 августа 1991 г. Дмитрий позвонил мне. Он только что прилетел из Новосибирска в Петербург. Молодым читателям нужно объяснить, что речь шла не о сегодняшнем аэропорте, а о старом Пулково-1: там еще не было огромных переливающихся экранов во всю стену, на которых в данный день должны были бы показывать «Лебединое озеро».
«Слушай, я тут хотел позвонить по междугороднему маме в Новосибирск и подтвердить, что долетел. А меня не соединяют».
«Дмитрий, в стране переворот, — сказал я. — Междугородняя связь наверняка отключена».
Дмитрий сказал, что ему надо на дачу к жене и дочерям, и продиктовал мне
