гости развлекали себя сами. Каждый мог внести свою лепту; имелся отличный рояль. Было заведено, что каждому гостю выдавался колокольчик – тот, кому пришла очередь выступать, должен был позвонить в него. Она просто хотела предостеречь от беспорядка, ведь общие лекции могут легко перерасти в невыносимый шум, отчего все бы страдали. Затем она начала говорить о Хайдеггере – вероятно, рекомендуя его сочинения для чтения. Среди группы молодых еврейских модельеров или, возможно, читателей журнала
Aufbau[23] поднялась буря негодования. Это безобразие – предлагать в таком месте такое сложное и утомительное чтение. Кипя праведным гневом, в духе народного негодования, группа покинула бордель. Оставшиеся же отправились на своеобразную экскурсию. Сначала вошли в просторный вестибюль, оформленный под кафетерий, с металлически поблескивавшими столиками и стульями. Освещение было только искусственным. Мэйдон заявила, что дальше не пойдет, что остается здесь, и села за столик с моей матерью и еще несколькими гостями. К ним присоединились несколько дам из заведения, хорошеньких, но глубоко опечаленных чем-то. За мной следовал назойливый официант, который то и дело повторял: «Vous prenez un Seltzer, Monsieur, vous prenez un Seltzer?»[24] (Экскурсовод, кстати, тоже сначала говорила по-французски, но потом перешла на немецкий, обнаружив, видимо, что компания состоит в основном из эмигрантов.) Я обратился к местному служащему, сутенеру с внешностью типа Адольфа Менжу[25], и спросил, представят ли девушек на выбор. Он ответил, что это предлагалось уже несколько раз – последний раз это делал господин доктор М. Но в их заведении каждый должен был заботиться о себе сам. Так мы добрались до интимного отделения. Оно больше всего напоминало американский спальный вагон. Узкий коридор вел между нишами, которые, однако, не имели глухих стен, а были образованы красными портьерами, как будто их только что выгородили. Все ниши были заняты, из некоторых доносились разговоры. Я сердито подумал: вот так приходится довольствоваться первой попавшейся, как неприятно, и никакой свободы выбора. Но тут я заметил, что ниши больше напоминают импровизированные театральные гримерные, чем альковы. Портьеры были лишь неплотно задернуты. Я осторожно заглянул в щелку. Я не мог разглядеть, есть ли внутри мужчина, но увидел высокую женщину, одетую, в темно-коричневой шубе, стоящую перед зеркалом гримерной и красящуюся. Та же картина наблюдалась в следующей нише и во всех остальных, куда я заглядывал. Наконец из одной из них выскочил взбешенный пожилой француз с белой острой бородкой, как у Анатоля Франса, но не произнес ни слова. В этот момент я сообразил, что смущенно держу в руке свою старую, потрепанную и немодную велюровую (или плюшевую) широкополую шляпу, вроде тех, что носят художники. Я списал это на неудовлетворительный исход приключения и проснулся.
Лос-Анджелес, 31 марта 1945 года
После того как по радио передали призыв Эйзенхауэра к Германии сложить оружие, я уснул и увидел сон. Я был на юге Германии, в большой комнате с эркером, выходящим на рыночную площадь, в Вюрцбурге или Аморбахе. Стояла теплая ночь – гораздо теплее обычной немецкой летней ночи. Небо было такого зеленовато-голубого цвета, какой бывает только на театральных декорациях. Оно было усыпано бесчисленным множеством маленьких сверкающих звезд, одинаковых и расположенных в абсолютно строгом порядке. Пока я собирался повернуть голову, чтобы лучше рассмотреть происходящее на сцене, звездный узор, будто ковер, двигался передо мной, словно кинопленка. Во сне я подумал: это невозможно, звезды не могут быть одинакового размера и располагаться в таком строгом порядке, – и сосредоточился, чтобы рассмотреть их повнимательнее. К моей великой радости, я обнаружил, что в этом узоре действительно выделяется группа – созвездие из более крупных и ярких звезд. Каждая напоминала светильник. Однако мои усиленные наблюдения и скепсис заставили меня проснуться. Всё это длилось, должно быть, лишь секунду. Сон был невероятно счастливым; красочным.
Лос-Анджелес, 14 июля 1945 года
Сцена казни. Были ли жертвы фашистами или антифашистами, осталось неясным. В любом случае это была толпа обнаженных, атлетично сложенных юношей. Но они выглядели как зеленоватые металлические скульптуры. Казнь проводилась по принципу self service. Каждый, не придерживаясь какого-либо порядка, бросался к гильотине, поднимался без головы, пошатнувшись, делал несколько шагов и падал замертво. Я помню совсем юного мальчика, который, словно в шутку, протиснулся к гильотине спереди, пока более взрослый поднялся к ней сбоку, и фактически вырвал казнь у старшего из-под носа. Я наблюдал за движениями безголовых людей и думал, что в состоянии определить, были ли они еще в сознании: а именно, если, как мне казалось, они не налетали при движении на чье-то тело. Затем я внимательно наблюдал за мальчиком. Через несколько шагов он несколько раз перекувыркнулся, словно в сальто-мортале, и приземлился прямо на чей-то труп. Всё происходило без единого слова и звука. Я наблюдал без какого-либо аффекта, а проснулся с эрекцией. (Один за другим шли они на гильотину, словно чтобы выполнить упражнение. В целом: впечатление гимнастической тренировки.)
Лос-Анджелес, 17 августа 1945 года
Очень мрачная пятница. Несколько недель назад мне приснился сон, и то, что я увидел, показалось мне настолько важным, словно от этого зависело всё, словно я проник в сокровенную тайну тщеты бытия. Но я забыл этот сон. А несколько дней назад, в глубочайшей депрессии, какой у меня не было с зимы 1942–1943 годов, я увидел его снова, вернее, вспомнил его во сне, обрывками. Большая часть его тоже вылетела из головы, но я хочу записать ту малость, что помню, чтобы, возможно, когда-нибудь восполнить картину. Я поехал в Вену навестить Альбана Берга[26], с которым договорился о встрече на день-два. По прибытии я узнал о его смерти. То ли мне пришла телеграмма, то ли я позвонил ему и получил ответ по телефону. Не думая о ночлеге, я отправился в путь – я шел очень быстро, как человек, получивший страшное известие и не способный думать ни о каком транспорте; он не берет такси, а идет пешком, словно в беде полностью уверен только в собственном теле. У меня не было цели, путь мой пролегал по огромной дуге вокруг города, примерно по кольцевой дороге Гюртель (но прибыл я не на Западный вокзал, как обычно). Ничто не напоминало мне здесь о Вене: я видел в основном коричневые дома и сараи, вероятно деревянные. Я будто шел сквозь стену дождя, но сияло солнце, освещая дымку и словно указывая мне путь (я двигался как бы против мощного напора, преодолевая его). Поблескивала густая влажная
