в гриме и маскарадных костюмах. Никто ее не узнал. Но и мы сами мало что замечали на этом празднике, будучи полностью поглощены друг другом. Я помню, как она совершенно раскованно, откровенно смотрела на меня широко открытыми глазами. В какой-то момент мы оказались в зале, где играла музыка, но L тут же, прямо во время исполнения, мягким движением поднялась, и я последовал за ней. Всё это переросло в совершенно бесстыдную, но совсем не эксгибиционистскую эротическую сцену. Это было похоже на триумф над всеми присутствующими, на откровенное исчезновение, самозабвенное противостояние миру. Проснулся я с ощущением счастья, которое еще теплилось во мне, когда я ей позвонил.
Лос-Анджелес, 26 августа 1944 года
Мне приснилось, что я бреюсь каким-то прибором, столь же простым, сколь и странным. Он представлял собой всего-навсего тонкую U-образную стеклянную трубку диаметром меньше сантиметра. Я вставил один конец в рот, а другим провел по щекам и, без ножа и ничего не почувствовав, удалил все волосы. Затем я заметил, что на бреющем конце трубки образуется желтоватая жидкость, в которой плавают волосы. Я не знал, была ли это кислота, которая и «побрила» щеки, или моя собственная слюна. Но меня охватил сильный страх, что жидкость может попасть в рот и мне придется проглотить волоски, что представлялось мне крайне опасным. С ощущением подступающей тошноты я проснулся.
Лос-Анджелес, 3 сентября 1944 года
Я долго не мог уснуть, охваченный грустными и досадливыми мыслями. Мимо дома промчалась машина, я всё еще слышал визг тормозов, когда она уже была на бульваре Сан-Висенте. Сразу после этого мне приснилось, что маленький металлический дирижабль, один из тех, что до войны летали над Нью-Йорком, что-то рекламируя, взлетел прямо рядом с нашим домом, но с таким ревом, будто это двигатель самолета, на невероятной скорости, и так близко к крыше, что я испугался, как бы он не унес с собой наш дом. Это добром не кончится, подумал я, и тут же дирижабль, уже набравший значительную высоту, начал раскачиваться и вошел в штопор. Он перевернулся и упал в поле. Я пошел туда, якобы чтобы помочь или позвать на помощь, но на самом деле – чтобы полюбопытствовать, особенно же посмотреть на пострадавших. Но, прежде чем я успел сообщить об этом другим – сам я держался на почтительном расстоянии, – несколько человек в спецодежде уже орудовали вокруг обломков, расчищая завалы. Они вытащили смертельно раненного, но еще живого мужчину. Казалось, они пытаются его спасти, но яростно дергали его – спасение ничем не отличалось от актов мести маки́[19] сторонникам Германии, о которых пишут в газетах. Умирающий пришел в сознание и прокричал несколько раз: «Воды! Воды!», а затем: «Умираю от жажды!» Совершенно невозмутимый, я подумал: в такой ситуации никто бы не сказал: «умираю от жажды». Он просто понял, что так ведут себя умирающие от ожогов, и поэтому снова попросил воды. Потом я подумал, что он наконец умер, и крепко уснул.
Беркли, 17 октября 1944 года
Переписано позже с почтовой открытки Гретель. Я был в компании нескольких членов семьи Германт: герцогини Орианы, барона де Шарлю и принцессы[20]. Ориана выглядела привлекательно, но была в очках. Она приветствовала меня следующей речью: «Моя кузина Мари – на самом деле принцесса – хотела пригласить вас попробовать новую водку. Но я сказала ей, что вы, хоть и знаток вина, совсем не разбираетесь в крепких напитках. Поэтому она отменила приглашение. Однако она такая глупая, что вы точно ничего не упустили». Паламед[21], красивый старик, всё время бесстыдно улыбался, а затем принцесса завела разговор, который я позабыл.
Обрывки, Лос-Анджелес, октябрь 1944 года
На большом званом вечере присутствовал Троцкий, находясь в центре группки молодых людей, к которым он обращался с живой и поучительной речью, тоном довольно авторитетным. Возник вопрос, стоит ли нам заговаривать с ним. Я немедленно проголосовал «за», но не из политических соображений, а потому что было бы неловко игнорировать такого высокого гостя.
В разрушенном немецком городе я увидел огромный, полностью почерневший шпиль собора. Обрадовавшись, я воскликнул: «Так собор всё еще стоит!», но меня осадили: «Это ведь не Франкфурт, это Магдебург».
Миловидная брюнетка весьма изощренно поцеловала меня. Но, целуясь, она наотрез отказалась вынимать изо рта сигарету.
Лос-Анджелес, 23 ноября 1944 года
Фраза: «Миф двадцатого века – это луйхе».
Лос-Анджелес, 20 января 1945 года
Еще один сон о борделе. Всё происходило в Париже. Но здание было размером и высотой с нью-йоркский небоскреб вроде здания RCA. Я оказался в большой компании мужчин и женщин. Помимо Гретель – о ее присутствии я знал, не видя ее, – там были моя мать и Мэйдон[22]. В огромном скоростном лифте мы поднялись наверх. Он долго мчался без остановки; мы остановились, должно быть, по меньшей мере на шестидесятом этаже, но были приняты все меры предосторожности, чтобы никто не смог определить номер этажа. Во время подъема я заметил хорошенькую темноволосую девушку-еврейку, которая управляла лифтом. Я спросил ее, знает ли она, как ориентироваться в борделе. Она вежливо, но очень сухо ответила, что никогда не была наверху, воздерживается и вообще ведет весьма строгий образ жизни. «По-другому и быть не может». …Этаж, на котором мы вышли, производил впечатление необозримого пространства, хотя напоминал одновременно берлинский пансион. Через анфиладу холлов мы попали в большую гостиную. Она была выдержана в желтых тонах, благородно и неброско. Когда я указал на это матери, она ответила несколько чванливо, в стиле светской дамы: в этом нет ничего необычного, в молодости она видела немало подобного. В остальном же немногочисленная группа, казалось, ожидала, когда соберутся остальные, как это бывает перед экскурсией. Рядом с моей матерью сидела женщина, одетая по-пуритански, хмуро оглядывавшая присутствовавших, похожая на миссис К. М. Это была владелица борделя. Мама тихо сказала, что хорошо знакома с ней, но та ее не признала. Еще в годы маминой молодости семья этой зловредной женщины пользовалась дурной репутацией. Наконец слово взяла женщина из этого заведения и произнесла приветственную речь. Она была высокой, одета в черное (но с белым воротничком и манжетами), выглядела слегка расплывшейся. Она была чем-то похожа на фрау Фишер, хозяйку пансиона, в котором жили мои родители. Она объяснила, что главный принцип ее заведения – это чтобы
