были разными. Последним достались весьма сытные, острые и вкусные. Помню, среди них были маленькие холодные котлеты, политые красным соусом. Закуски для дам были вегетарианскими, но самого изысканного свойства: салат из почек пальмы, лук-порей, жареный цикорий – мне это показалось верхом рафинированности. Затем, к моему неописуемому ужасу, под взглядами всей компании, моя спутница громко позвала официанта, как в ресторане, хотя подразумевалось, что за столь роскошное приглашение ничего требовать не следует. Она пожелала не только женские, но и мужские закуски; ее не устраивало, что ее обделяют. Не дождавшись исхода ее жалобы, я проснулся.
Лос-Анджелес, 10 января 1943 года
Я отправился в американский бордель. Это было большое, чрезвычайно претенциозное заведение. Но каждому посетителю приходилось проходить бесконечные формальности: «to register», заполнять анкеты, разговаривать с управляющей, ее помощницей и, наконец, с начальником отдела продаж. Когда же дошло до выбора, оказалось, что администрация занимает почти весь веселый дом, оставляя девушкам лишь небольшую, неопрятную общую комнату. Она напоминала гостиничный номер путешествующего виртуоза, где неубранная, ничем не прикрытая постель служит одним из мест, куда присаживаются бесчисленные гости. Девушки чувствовали себя довольно стесненно. Их было не больше пяти-шести, довольно невзрачных или, скорее, уродливых. Только одна, голая, но совершенно безобидно съежившаяся на кровати, показалась мне очень красивой. Ее звали Идс. (Мотив: Вильдганс, сонет к Ид[10]. Накануне вечером я написал сонет к Р.) У нее был только один недостаток: она была сделана целиком из стекла или, может быть, из эластичного прозрачного пластика, из которого сделаны мои новые подтяжки. Даже ее голова была прозрачной. И всё же она отнюдь не была абсолютно мертва, в ней теплилась какая-то жизнь, пусть и не совсем настоящая: казалось, жизнь была связана с податливостью материала. Я всё медлил подступиться к ней. Конечно, от меня не укрылось то, что управляющая, проводившая показ, была довольно хорошенькой, хотя и полноватой. Я вежливо объяснил ей, что не следует обижаться, но, учитывая ее положение в борделе, я могу позволить себе определенную свободу от предрассудков, и, поскольку она была гораздо привлекательнее своих подопечных, я позволил себе поинтересоваться, не хочет ли она проделать это со мной (мотив: начальница в «Парижском сфинксе»[11]). Казалось, она была польщена, но в ходе последовавших за этим сложных переговоров сновидение померкло.
Лос-Анджелес, 16 января 1943 года, рано утром
Я лежал в постели с двумя очаровательными женщинами. Одна была маленькой, изящной, с округлыми упругими грудями и отличалась особым самозабвением и нежностью, что я сразу же с благодарностью отметил. Другая, высокая, стройная, «хорошо выглядящая» – только с причудливо выступающими косточками на спине, – напомнила мне фрау фон Р. У обеих была чудесная кожа, пропитанная эссенциями, и я, помнится, отвесил им довольно глупый комплимент, что-то вроде: «Да вы теперь настоящие роскошные кокотки!» Кстати, до соития – которое снится мне так же редко, как и смерть, – так и не дошло, зато были поцелуи и непристойные объятия. Больше всего я увлекся маленькой; высокая проявила некоторое сопротивление. Маленькая, солидарная со мной – как же я был счастлив! – растолковала, что возьмет меня с собой в отель «Беверли-Хиллз»; там она занимала апартаменты и могла принимать мужчин запросто в любое время. После этого, когда я повернулся к высокой, та стала более податливой. Комната, кстати, была просторной, как в элегантном летнем загородном доме, вроде тех, что в Бар-Харборе. Внезапно раздался ужасный шум, в комнату ворвались люди, предводительствуемые X и F. W. X был в кепке на пролетарский манер. Оба смотрели на меня, словно партийные судьи. Они начали поочередно выкрикивать одно и то же слово, обвиняя меня, впав в ужасную ярость: «Варвары! Варвары! Варвары!» Теперь стало совершенно ясно, что женщины – бывшие жены L., к которым он всё еще имел какие-то претензии. В то же время, однако, маленькая женщина казалась точной копией жены Х, ничем, впрочем, ее не напоминая. Выяснилось также, что мой самый близкий друг, у которого маленькая женщина искала сейчас защиты, тоже участвовал в нашем «ансамбле». Я испытывал глупейший страх от последствий этой сцены. L., глядя на меня с безрассудной яростью, непрестанно повторял: «Я требую от вас отчета». В отчаянии я вступил с ним в юридические препирательства, пытаясь объяснить, что «ансамбль» ничего не значит, если не было соития. Не питая особых надежд, я проснулся.
Лос-Анджелес, 15 февраля 1943 года
Агата явилась мне во сне и сказала примерно следующее: «Карл Краус был самым насмешливым и остроумным из всех писателей. Об этом можно судить уже по обнаруженным в его наследии записным книжкам, которые полны неописуемых острот. Хочу привести пример. Однажды он получил от анонимного почитателя огромную рисовую запеканку. Подарок, однако, оказался довольно неудачным: форма выливалась через край, рисинки смешались в сплошное месиво. Краус рассердился и написал: „Это народная масса из рисового месива[12] “». Проснулся, смеясь над якобы гениальной шуткой (утром).
Лос-Анджелес, 28 февраля 1943 года
Александр Гранах[13] устроил в большом зале – том самом, что во франкфуртском зальном здании? – чтение из своего романа-новеллы. Я был там с матерью. Она показалась мне старой, совсем маленькой, но при этом какой-то необычайно подвижной («Les petites vieilles»[14]). Сказав, что хочет избежать ажиотажа, она велела мне оставаться в салоне, который продолжался у противоположного конца подиума и был соединен с ним дверями: своего рода фойе. Я объяснил матери, что здесь ничего не будет слышно, нам нужно пройти в зал. Она неохотно согласилась. Затем мы вышли, но не через проход, разделяющий ряды кресел посередине, а сбоку. Моя мать снова сочла это слишком заметным и настояла на необычном зигзагообразном маршруте: мы должны были выйти через боковую дверь, мимо которой только что прошли, затем снаружи пройти к следующей двери и войти обратно, и так далее, пока не пройдем весь зал. Наконец мы заняли места совсем близко к кафедре, в рядах с надписью «Зарезервировано», где почти никого не было, поэтому мы действительно выделялись. Единственным знакомым мне слушателем был Емниц, который кивнул мне, выражая всем видом радость от этой случайной встречи. Я сказал: «Он, конечно же, здесь, потому что его тоже зовут Александр» (NB: Александр – второе имя моего отца). Тем временем за кафедрой появился Гранах; он был мало похож на Гранаха, скорее на Тони Мааскоффа. Только сейчас я заметил странность конструкции подиума. Он напоминал смотровую площадку
