class="p">Лос-Анджелес, ноябрь 1942 года
Мы с отцом застали в Лондоне воздушную тревогу. Мы ехали в метро от станции W 2 в центр города, и всё началось с того, что поезд пронесся по очень длинному участку, от Ланкастер-Гейт до Тоттенхэм-Корт-Роуд, ни разу не остановившись. Все вышли на Тоттенхэм-Корт-Роуд. Повсюду были размещены большие плакаты, вернее растяжки, с надписью: ПАНИКА. Однако они не столько предостерегали от паники, сколько вызывали ее. Мы тут же выбрались наружу через единственный боковой выход. Но я был не в силах радоваться этому счастливому спасению. У меня было такое чувство, будто мы совершили что-то запретное, сбежав через тот выход, который, вероятно, был предназначен для сотрудников метро, и весь сон я ждал наказания, которое должно нас настигнуть. Мы повернули на юг, в сторону Сохо, и оказались на широкой, уютной, но совершенно вымершей улице. Там мы увидели ресторанчик, который я сразу распознал как югославский. Нас приветствовали ослепительно белые скатерти, за столиками – ни единого посетителя. Приятная хозяйка настойчиво пригласила нас войти. Меня охватило непреодолимое желание поесть в этом ресторане. Отец со злорадством отказался. Было просто смешно тратить столько денег на fancy[8] еду в таком заведении из-за воздушной тревоги. Он подгонял меня, пока мы не дошли до канализационного люка. Крышка была открыта. Отец настоял, чтобы мы спустились в него. Там было гораздо безопаснее, чем в ресторане.
На следующую ночь
Я разговаривал со своей подругой X об эротических трюках, на которые, как я полагал, она способна. Я спросил ее, может ли она заниматься этим par le cul[9]. Она отреагировала на вопрос с пониманием, сказав, что в некоторые дни может, в иные – нет. Как раз сегодня это было невозможно. Мне это показалось вполне правдоподобным, но я задался вопросом, правда это или предлог, чтобы отказать мне, как это случается с проститутками. Затем она рассказала, что умеет делать и другие, гораздо более увлекательные, венгерские вещи, о которых я, конечно же, никогда не слышал. На мой нетерпеливый вопрос она ответила: ну, например бабамусор. Она начала мне объяснять. Однако вскоре стало ясно, что это предполагаемое извращение – чрезвычайно сложная, совершенно мне непонятная, но, очевидно, незаконная финансовая операция, что-то вроде безопасного способа выдачи фальшивых чеков. Я дал ей понять, что это не имеет ничего общего с обещанными любовными ласками. Но она высокомерно и непреклонно заявила мне, что я должен быть предельно внимателен и терпелив: остальное приложится. Поскольку я уже утратил какую-либо логическую связь, я отчаялся когда-либо узнать, что такое «бабамусор».
Лос-Анджелес, 25 ноября 1942 года
С Гретель и Максом, после падения Гитлера, я вернулся во Франкфурт. Мы вместе поехали в Оберрад; я помню только дорогу от Унтермайнского моста; но не исключено, что мы прибыли с главного вокзала. Мы ехали в разных машинах; временами казалось, что машина одна, и она неизменно походила на трамвай. Макс мчался очень быстро, чтобы скорее преодолеть участок от моста до Айзернер-Штег вдоль набережной; он тянулся бесконечно, словно время моего отсутствия отражалось в этом расстоянии, и даже скорость поездки не могла этого изменить. В машине я держался за кожаный ремень, как в трамвае, но меня сильно бросало из стороны в сторону. Возможно, также потому, что ремень порвался. Гретель в страхе и ярости крикнула Максу, чтобы тот так не гнал, и он тут же сбавил скорость. Затем мы добрались до Айзернер-Штег, и Макс свернул на извилистый участок дороги, пересекающий Шульштрассе и Вальштрассе. Я был очень удивлен: зачем он делает крюк и следует каждому изгибу трамвайного пути? Гораздо быстрее было бы через Швайцерштрассе и Мёрфельдер (?) Ландштрассе. «Но это же очевидно, – сказала Гретель, – он просто едет за трамваем, чтобы хоть чего-то держаться». – От местной железнодорожной станции мы наконец-то отправились в путь на трамвае. В вагон зашел контролер. Он был в штатском и выглядел невероятно представительно. С небольшими, но пышными усиками и невероятно ясными голубыми глазами он напоминал пожилого аристократичного высокопоставленного прусского чиновника. Я тут же заговорил с ним и почувствовал потребность сделать несколько признаний. Они касались следующей станции – Вендельсплац. Я рассказал, что в детстве я всегда намеренно и нарочито коверкал название станции, чтобы позлить кондукторов, и произносил вместо «Ве́ндельсплац» «Венде́лльс-Плац», ставя ударение на втором слоге. Из-за этого название звучало как раздражающее, непонятное иностранное слово. Я делал это только затем, чтобы позлить недружелюбных кондукторов своей дерзостью, ведь никто не осмеливался поправить меня, образованного мальчика. Конечно, я прекрасно знал, что на самом деле площадь называется просто Ве́ндельсплац. «Но вы ошиблись, – любезно сказал контролер, – на самом деле это Вендельсвег, в честь писателя Гарди, или Галдейна, или Гардера, или Гардарта, который написал „Тристана“. «Но тогда это, должно быть, в честь Гардарта, – ответил я, – потому что ему принадлежат самые оживленные кафетерии в Нью-Йорке». «Совершенно верно, – согласился контролер. – Но ему также принадлежат Музей естественной истории и Музей истории искусств».
Лос-Анджелес, начало декабря 1942 года
Я присутствовал на большом, необычайно пышном банкете. Он проходил в огромном здании, предположительно во франкфуртском Пальменгартене. Залы и столы освещались только свечами, и было крайне сложно найти нужный накрытый стол. Я один отправился на поиски по бесконечным коридорам. За одним из длинных столов, мимо которого я проходил, шел ожесточенный, крайне эмоциональный спор между двумя мужчинами из известной семьи банкиров. Речь шла о необычном виде очень молодых маленьких омаров, приготовленных таким образом, что, как и у американских мягких крабов, панцири можно было употреблять в пищу. Прозвучало доходчивое объяснение, что это делается ради сохранения вкуса панцирей – самого изысканного в омаре. Один банкир, удовлетворившись объяснением, принял этот аргумент; другой, подумав о своем здоровье, отругал родственника за обвинение. Я не знал, как мне во сне всё это понимать. С одной стороны, я находил спор о еде недостойным, но, с другой стороны, я не мог избавиться от восхищения тем фактом, что такие могущественные люди могли самоуверенно и бесцеремонно признаться в своем вульгарном материализме. Кстати, банкет так и не продвинулся дальше закусок. Наконец, будто всё произошло само собой, я нашел свое место. Рядом с прибором лежала карточка с моим именем, и я был поражен тем, что место, казалось, ждало меня. Еще сильнее я удивился, обнаружив, что моей спутницей за столом была хорошо мне знакомая чванливая дама, приехавшая совершенно из другого места. Тут подали закуски. Для дам и мужчин они
