class="p">Нью-Йорк, ноябрь-декабрь 1938 года
Мне снилось: Хёльдерлина звали Хёльдерлин, потому что он играл на холюндерфлёте[5].
Нью-Йорк, 30 декабря 1940 года
Перед самым пробуждением: я стал свидетелем сцены, запечатленной в стихотворении Бодлера «Дон Жуан в аду» – вероятно, по мотивам картины Делакруа. Но это была не стигийская ночь, а ясный день, причем – американский народный праздник у воды. Там стоял большой белый щит – реклама пароходной пристани – с кричаще-красной надписью «ALABAMT»[6]. У барки Дон Жуана была длинная узкая труба – как у паромного судна («Паром Серенада»). В отличие от Бодлера, герой не молчал. Одетый в свой испанский – черно-фиолетовый – костюм, он говорил без умолку и был криклив, как уличный торговец. Я подумал: безработный актер. Но ему мало было бурных речей и жестов – он принялся безжалостно колотить Харона, который оставался до сей поры безмолвным. Он растолковывал тому, что является американцем и не потерпит ничего подобного, его нельзя запирать в ящик. Его приветствовали бурными аплодисментами, как чемпиона. Затем он прошел мимо публики, отделенной от него кордоном. Я вздрогнул; всё это показалось мне нелепым, но больше всего я боялся настроить толпу против нас. Когда он подошел к нам, А. сказал что-то похвальное по поводу его талантливого исполнения. Ответ его, недружелюбный, я забыл. Потом мы начали расспрашивать о судьбе персонажей «Кармен» на том свете. «Микаэла, она хорошо выглядит?» – спросил А. «Плохо», – сердито ответил Дон Жуан. «Но с Кармен всё хорошо», – успокоил я его. «Нет», – только и сказал он, но, похоже, гнев его утих. Затем с Гудзона протрубил сигнал: восемь часов, и я проснулся.
Нью-Йорк, 8 февраля 1941 года
Я был на борту корабля, который брали на абордаж пираты. Они, а среди них были и женщины, забрались на борт. Но силой моего желания их удалось одолеть. В любом случае в следующей сцене уже решалась их судьба. Всех их должны были убить: расстрелять и сбросить в воду. Я возражал, но не из человеколюбия. Жаль было, что женщин убивали, так и не насладившись ими. Со мной согласились. Я вошел в каюту – низкую переговорную, какие бывают на средних размеров пароходах, – где держали в плену пиратов. Они сидели в доисторической тишине. Мужчины, крепко связанные, были одеты в старинные одежды. Перед каждым лежал на столе заряженный пистолет. Красоток было, наверное, пятеро, все одеты по-современному. Я отчетливо помню двух. Одна – немка. Она была в точности, что называется, дамой полусвета: в красном платье, с пергидрольными волосами барменши, немного полноватая, но довольно хорошенькая, в профиле ее было что-то овечье. Другая была совсем юной очаровательной мулаткой, одетой довольно просто – в коричневое вязаное платье из шерсти, какие можно увидеть в Гарлеме. Женщины вышли в соседнее помещение, и я велел им раздеться. Они повиновались – дама полусвета сделала это немедленно. Но мулатка отказалась. «Это стиль института, – сказала она по-английски, – а не цирка». Когда я спросил ее, о чем речь, она пояснила, что жизнь в цирке, каковую она ведет, настолько обыденна, что обнаженное тело никого не интересует. А в моем окружении, мол, всё по-другому. Поэтому моя сестра (= L) не упускает возможности продемонстрировать свое тело как можно откровеннее».
Лос-Анджелес, 22 мая 1941 года
Мы шли, Агата, мама и я, по горной тропе из красноватого песчаника, знакомого мне по Аморбаху. Но мы были на западном побережье Америки. Слева внизу простерся Тихий океан. В какой-то момент тропа, кажется, стала круче или даже непроходимой. Я решил поискать дорогу правее, среди уступов и кустарника. Сделав несколько шагов, я вышел на большое плато. Я думал, что нашел дорогу. Но вскоре обнаружил, что растительность повсюду скрывает самые крутые скалы и нет никакого способа добраться до простирающейся вглубь материка равнины, которую я по ошибке принял за часть плато. Там, с пугающей регулярностью, я видел группы людей с инструментами, возможно землемеров. Я поискал дорогу обратно, к первой тропинке, и нашел ее. Когда я вернулся к матери и Агате, дорогу нам перешла смеющаяся пара, негры: он – в свободных клетчатых брюках, она – в сером спортивном костюме. Мы продолжили путь. Вскоре мы встретили чернокожего ребенка. Должно быть, мы находимся недалеко от поселения, сказал я. Там было несколько хижин или пещер, высеченных в песчанике или вырубленных в горе. В одну из них вели ворота. Мы прошли через ворота и, охваченные радостью, остановились на площади перед резиденцией Бамбергов. – Старый рынок Шнаттерлох в Мильтенберге.
Лос-Анджелес, 20 ноября 1941 года
В мой первый вечер в Лос-Анджелесе мне приснилось, что я иду на свидание в кафе – в Париже? – с девушкой самых легких нравов. Она опаздывала. Наконец меня позвали к телефону в будке. Я крикнул в трубку: «Ты идешь наконец?» – и еще что-то интимное. Мне ответил по-английски приглушенный голос издалека: «Это профессор Макайвер». Он желает рассказать мне что-то очень важное о курсах института. Он произнес также что-то вроде «недоразумение» по-немецки. Что он сообщил далее, я не разобрал, еще слишком поглощенный мыслями о девушке, да и голос его доходил слишком невнятно.
Лос-Анджелес, январь 1942 года
На Унтермайнкай во Франкфурте я застал парад арабской армии. Я попросил короля Али Фейсала пропустить меня, и он дал разрешение. Я вошел в красивое здание. После некоторых непонятных процедур меня направили на другой этаж, к президенту Рузвельту, у которого там был небольшой кабинет. Он очень тепло меня встретил. Но тоном, каким разговаривают с детьми, он сказал, что мне не нужно постоянно быть начеку и я могу спокойно взять книгу. Сменялись всевозможные посетители, едва ли занимая мое внимание. Наконец появился высокий загорелый мужчина, и Рузвельт представил меня ему. Это был Кнудсен. Президент объяснил, что теперь пойдет речь о делах оборонного ведомства и он вынужден попросить меня выйти. Но мне непременно нужно было увидеть его снова. На маленьком исчерканном клочке бумаги он написал свое имя, адрес и номер телефона. – Лифт доставил меня не к выходу на первый этаж, а в подвал. Там-то и таилась самая большая опасность. Если бы я остался в шахте, лифт меня раздавил бы; если бы я спасся, забравшись на возвышение вокруг (я едва дотягивался), я бы запутался в тросах и кабелях. Кто-то посоветовал мне попробовать другое возвышение, находящееся неизвестно где. Я сказал что-то о крокодилах, но последовал
