зелень, и меня наполняло ощущение невероятной красоты увиденного. Но в то же время я знал: это всего лишь иллюзия, с его смертью всё потеряно, спасения нет. Я проснулся с мыслью, что так и не смог сжиться со смертью Альбана: до этого сна она не была для меня по-настоящему реальной.
Дополнение к этому сну
Мне часто снится один сон о Париже. Я долго гуляю по левому берегу Сены. В отличие от реальной, эта река петляет бесчисленными изгибами. На одном из поворотов передо мной внезапно встает панорама всего города, словно сжатая в крошечное пространство. Он похож на гигантское древнее укрепление с несколькими массивными промышленными корпусами (два из них идентичны друг другу) посередине. Я знаю точное название каждого здания, каждой улицы и парка. Это знакомые названия церкви Мадлен, Больших бульваров, Люксембургского дворца, особенно же – собора Парижской Богоматери и острова Сен-Луи. Но все объекты, обозначенные этими именами, совершенно не похожи на те, что я знаю, как будто их заменили на нечто гораздо более древнее. Даже во сне я ощущаю эту разницу, возможно с подтекстом: это вовсе не настоящий Париж. Всё это озарено солнечным затмением, как в «Виде Толедо» Эль Греко. И всё окрашено той же безнадежной скорбью, что и визит в Вену.
Лос-Анджелес, 19 сентября 1945 года
Отец спросил меня: знаешь ли ты, откуда произошла фамилия Дрейфус? Я ответил: вероятно, от названия еврейского храмового предмета, «треножника»[27]. Ты ошибаешься, сказал мой отец. В Средние века во Франкфурте существовало предписание, ограничивающее высоту домов. Однако иные дома благодаря определенным привилегиям могли быть построены на три фута выше. По названию этих домов некоторые франкфуртские евреи стали именовать себя Дрейфусами. У него самого всего несколько месяцев назад была возможность приобрести такой дом или пристроить еще три фута к дому на Шёне Аусзихт. Это стоило бы всего 60 000 марок. Но он упустил эту сделку и потерял такую возможность навсегда.
Лос-Анджелес, 6 октября 1945 года
Два сна, один за другим. У L. L. родился второй ребенок, дочурка. Это был крошечный уродливый младенец с перекошенным лицом, он лежал в постели с G., роженицей. Рядом стоял D., снова превратившийся в ребенка, и полушутя оскорблял меня выражениями вроде «ты идиот». Меня это мало заботило. Между тем я слышал, что в Нью-Йорке один серьезный преступник, настоящий злодей, был приговорен к смертной казни. Но L. был возмущен этим и намеревался любой ценой предотвратить исполнение приговора. Поэтому он заставил G. отдать бриллиантовое кольцо губернатору штата, чтобы добиться этим подкупом помилования. Во сне я без конца обсуждал с G. эту ситуацию. Сначала я весьма доброжелательно отозвался о его благородном порыве принести абсурдную жертву не там, где следовало. Но потом у меня возникли сомнения: он делал это явно только потому, что знал M. как ярого противника смертной казни и желал подражать ему. Но пойти на жертвы пришлось его жене.
Второй, гораздо более запутанный сон: должно было состояться что-то вроде академического чествования одного то ли историка, то ли политика. Среди присутствовавших были Макс и дамы B. и J., причем последняя уменьшилась до размеров карлика. Она вызывающе флиртовала со мной, задрав голову, но я с глубоким отвращением отстранился от нее, сославшись на якобы заразную невралгию. Вся компания спустилась на грузовом лифте. Мне не хватило места, и я остался наверху. Затем сцена изменилась. Это были битком набитый класс со старшим преподавателем (который, впрочем, был не настоящим старшим преподавателем, а всего лишь обычным учителем) и смежная комната. В холле выжидающе расхаживал взад-вперед Макс, одетый в визитку. В комнате сидел Ганс Эйслер[28], совсем один и в жалком состоянии. Старший преподаватель подошел к нему и спросил о человеке, который, будучи простым солдатом, сыграл решающую роль в одном из событий Тридцатилетней войны. Я знал, что этого человека зовут Natier или Napier. Но Ганс не произносил ни слова. Было очевидно, что все ответы, на которые натаскивал учитель, касались сферы деятельности чествуемого в этот вечер. После провала этой экзаменовки он разразился проклятиями, заявив, что с таким невежеством весь праздник обернется чудовищным позором. Я попытался попасть в класс. Но моя белая шелковая куртка зацепилась за дверь или шкаф, и когда я ее отцепил, она тут же, едва высвободившись, застряла снова. Тут у меня возникла идея. Я хотел предложить старшему преподавателю вместо того, чтобы называть исторические события и затем спрашивать даты и имена, называть, наоборот, сначала даты и имена, а затем уточнять, с какими событиями они связаны. Тогда все бы знали ответ. Но, прежде чем я успел поделиться своей идеей, я проснулся.
Лос-Анджелес, 14 октября 1945 года
Это был небольшой званый ужин у Дитерле, со столом в форме подковы, так что посередине оставалось свободным довольно большое пространство. Из присутствующих я помню Гретель и Лу Эйслер[29]. Лу сказала, что здесь также Готфрид Рейнхардт с молодой женой. Хотя я его не видел, я заметил довольно пышную даму в чесучовом платье с глубоким вырезом. Кто-то – но не я – решил, что это, должно быть, она: похожа она была на молодую Зальку[30]. Дама услышала это замечание и громко набросилась на меня через стол, словно я совершил чудовищную бестактность. «Можете называть меня Лули Лен», – резко произнесла она. Затем по компании начали распространяться крайне неприятные сплетни о Лули. Прозвучало что-то вроде «девка из кабаре». Я почувствовал непреодолимое желание заступиться за Лули, направился в пустую комнату и громко крикнул: мы с графиней G. хорошо знакомы, и я не потерплю, чтобы в моем присутствии о ней говорили что-то нелицеприятное. Во время этой речи мне было не по себе; у меня было ощущение, что я просто привлекаю к себе внимание и дружбе пришел конец. Тем не менее я не оборвал свою тираду. К моему удивлению, она была встречена аплодисментами. Одна дама заметила: замечательно, что такая полуграфиня нашла себе такого рыцаря. Но другая заявила, что ей это показалось крайне странным. Лули сказала ей, что та почти не видела нас, и раздраженно добавила: сегодня мне нужно навестить знакомых в Вольфсвизенхёле. – Провал. – Потом ко мне подошел молодой человек и в шутку надел на меня колпак и маску, сплетенные из бумажных салфеток. Я не понял смысла шутки и почувствовал неистовую ярость и жажду разрушения. Я сорвал маску и, выкрикивая грубости, попытался насильно надеть ее на другого гостя. Гретель сказала мне что-то о
