· · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · [36] Тогда он наконец потянулся рукой за чем-то. Это был монокль, который он молча вставил себе в глаз.
Лос-Анджелес, 26 сентября 1948 года
Мы были приглашены Sch. на обед, который проходил на узкой террасе перед домом. Я сидел рядом с Sch. и думал: как его соседка по столу. Подали золотисто-коричневый суп, превосходный на вкус, сказали, что это борщ, хотя он не имел ничего общего с этим блюдом, – еще один повод для спора, какие любит упрямец Sch. Но я не стал доводить дело до этого, а, напротив, похвалил восхитительный суп. Sch. тут же не задумываясь выпалил: «Тогда вы могли бы основать фонд». Я спросил для кого, и он ответил что-то вроде: для больных детей. Я объяснил ему, что у меня нет денег на такой фонд, но, поскольку его пожилая теща, К., сварила такой превосходный суп, я могу выписать ей чек на пять долларов. Он немедленно согласился, и я выписал чек. Затем он вынул изо рта два старых желтых зуба и протянул их мне – «на память». Он положил их вместе с чем-то еще, какой-то склизкой кучей, мне в суп. Меня охватило неописуемое отвращение, но не помню, осмелился ли я прекратить есть. Сон продолжался еще долго, но я не мог припомнить остальное. Позже я крепко уснул.
Лос-Анджелес, сентябрь 1948 года
Мне снилось это в эмиграции неоднократно, с вариациями. Всё происходит дома, в Оберраде, уже при гитлеровском режиме. Я сижу в гостиной за маминым письменным столом, окна выходят в сад. Осень, затянутая трагическими облаками, беспредельная тоска, но при этом всё полно благоухания. Повсюду вазы с осенними цветами («Поставь на стол букет из резеды душистой…»[37]). Я писал в синей тетради наподобие тех, что использовал еще в школе, длинный трактат о музыке. В нем соединились эссе 1932 года «Об общественном положении музыки» и «Философия новой музыки». До сих пор помню, как отправил рукопись, экземпляра которой не существовало, в какой-то музыкальный журнал (штутгартский?), где ее приняли к публикации, но из-за нацистов опубликовать ее не удалось, и потом она, вероятно, была утеряна. Страх во сне был вызван мыслью, что мне необходимо отыскать эту рукопись, поскольку она содержала идеи, чрезвычайно важные для моей нынешней работы. Пока я писал, сон и эта мысль достигли такого напряжения и остроты, что я начал сомневаться в существовании этого рукописного текста и мне пришлось приложить все усилия, чтобы убедить себя. Когда «Фил. н. муз.» была дописана, этот сон перестал мне сниться. Его истинное содержание, очевидно, заключается в обретении и возвращении утраченной европейской жизни. Эта веха совпадает с путешествием Макса по Европе весной 1948 года.
Лос-Анджелес, 1 октября 1948 года
Бал или фестиваль, но ощущение, что я один на танцполе. Я жду некую незнакомую девушку, видимо, дирекция фестиваля назначила пару каждому участнику. Она появилась на помосте и начала приближаться ко мне, танцуя. Я с удовольствием подметил, что у нее красивые ноги – в чулках цвета охры – и вообще она довольно миловидная. Она явно была болгаркой, судя по одежде, а может быть, и по форме лица (которое, впрочем, скорее выдавало в ней триестку). Она так искусно вела, что мне, никудышному танцору, показалось, что я отлично танцую. Я скользнул рукой ей под платье сзади и потрогал ее попку. Танцуя, я притянул ее к себе, и мы продолжили танцевать, не переставая целоваться. Вот теперь это действительно походило на волнующую суету бала. Тут какой-то мужчина, возможно из танцевавших рядом, крикнул мне по-английски самым неприятным тоном: то, как я публично сжимал зад девушки, по американским законам является преступлением против нравственности, и я могу запросто отправиться в тюрьму. В ужасе я отпустил танцовщицу, которая тут же исчезла. Я поспешил в соседнее тускло освещенное помещение, где кто-то ел. Столик был зарезервирован для «моей компании», но в тот момент за ним сидела только Сибил Дрейфус. Я присел к ней и сказал, что моя дама вот-вот подойдет, хотя знал, что этого не случится.
Лос-Анджелес, 6 декабря 1948 года
В 8:20 меня разбудил звонок адвоката по поводу нашего выселения. Он прервал мой сон: мы находились в маленьком городке где-то на юге Германии или в Гессене; припарковав машину на главной улице, я свернул в переулок и обнаружил неописуемо красивую старую ратушу. Я спросил у девушки, которая разговаривала с мужчиной о трудовой повинности, название этого места, но та призналась, что не знает его. Когда я сказал о красоте площади, она насмешливо указала на многочисленных прохожих, задерживавших взгляд, давая понять, что это не мое открытие. На обратном пути меня осыпали эротическими окликами из здания вверху улицы.
Другая сцена. Пару поймали в вагоне третьего класса за занятием любовью и спели им песню, слова и мелодия которой мне тоже приснились: «Играют шницели в собак, в игру собак, игру собак, играют шницели в собак, игру собак туда-сюда». (Ноты песни.) (Смысл: собаки играют – друг-друга-зажимают – туда-сюда.)
Франкфурт, лето 1952 года
Я был членом комиссии, которой было поручено определить, являются ли барочные тексты некоторых хоралов настолько эксцентричными, что сегодня их нельзя петь. Вместе с G. я вошел в церковь, из которой доносилась музыка. Я сосредоточился на тексте
