и обнаружил стих, явно отсылающий к Иисусу, на музыкальную фразу из «О, глава в крови и ранах…»[38]: «О, приди, мой маленький трахеец»[39]. Я проснулся с мыслью, что это уже чересчур. (Траходонт, ахеец, трохей, галилеец.)
Франкфурт, 24 января 1954 года
Фердинанд Крамер полностью посвятил себя живописи и создал новый жанр – «практическую живопись». Он заключался в том, что можно было вытащить из картины отдельные нарисованные фигуры, например корову или бегемота. Их можно было погладить и ощутить мягкий мех или грубую кожу. Другой жанр – городские пейзажи, развившиеся из архитектурных эскизов, которые выглядели одновременно кубистическими и инфантильными и, более того, напоминая Сезанна, были розовыми, словно в лучах настоящего утреннего солнца, – я отчетливо видел такую картину. Бенно Райфенберг опубликовал эссе о практической живописи под названием «Примирение с объектом».
Франкфурт, январь 1954 года
Я услышал, как из громкоговорителей доносится безошибочно узнаваемый голос Гитлера, произносящего речь: «Поскольку моя единственная дочь стала вчера жертвой трагического несчастного случая, во искупление я приказываю пустить под откос все поезда». Громко смеясь, я проснулся.
Гамбург, май 1954 года
Ночью мне приснился сон, в котором я чувствовал, как мои вены набухают и твердеют, словно вот-вот лопнут. Какие-то маленькие отвратительные животные творили бесчинства. Появился игрушечный трицератопс, чтобы навести порядок, но ничего не произошло, и в итоге он стал похож на этих зверей.
30 июля 1954
Мне приснилась L. Она сидела напротив, очень элегантная, но смертельно бледная. Мы обнялись, как брат и сестра. Я спросил ее, почему она так плохо выглядит. «Я серьезно больна». Что с тобой? «Рак». Я попытался ее разубедить. В ответ она разделась догола. Ее тело, особенно в самых интимных местах, было ужасно изуродовано, словно покрыто синевато-красным налетом. Я изо всех сил постарался скрыть от нее свой ужас, и мы занялись любовью. Потом я спросил, что это за рак, и она ответила: «Рак кресла».
Локарно, 30 августа 1954 года
Святой Карл Борромеус пытался пролезть · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · · ·[40]
Карл Борромеус был в миру полковником. Всё это предстало мне во сне с глубочайшей серьезностью, которая не покидала меня даже по пробуждении, пока я не принялся хохотать так громко, что пришлось приложить все усилия, чтобы не разбудить Гретель. Церковь названа в честь этого деяния: Св. Борромеуса в кишечнике, или, на верхнебаварском диалекте, – Св. Борромеуса в жо́апе.
Несколькими днями ранее мне приснился сон, вероятно связанный с этим, но неописуемо жуткий. Я был не один (с матерью?) в трактире на Майне в районе старого города, в первом доме от Старого моста. Там были всевозможные уродцы и крошечные карлики, и еще живая голова негра. Все они карабкались по ногам, как лобстеры, и намеревались ранить гениталии одному посетителю. Когда я спросил, что происходит, мне ответили, что это своего рода мазохистский бордель, но это прозвучало как издевка: нас собирались здесь пытать. Подступил страх, подобный тому, что я пережил в детстве в этом районе, имевшем дурную славу, или позже, когда консуматорша в баре схватила меня за штаны. Потом – глубокая ночь на углу Шёне Аусзихт и Шютценштрассе. Множество совершенно молчаливых людей с нечеткими силуэтами. Поднявшись по улице, я успокоился: они не причинят мне вреда. Внизу же страх был сильнее – из-за их ирреальности.
Франкфурт, 10 сентября 1954 года
Мне приснилось, что я участвовал в теологической дискуссии, на которой присутствовал и Тиллих[41]. Один из докладчиков объяснял разницу между эквибриумом и эквилибриумом. Первое – это внутреннее равновесие, второе – внешнее. Я так силился доказать ему, что эквибриума вообще не существует, что проснулся.
20 марта 1955 года
Я стучал по крышке стола, как ребенок, играющий понарошку на пианино. Но в ответ звучала музыка: я отчетливо помню мощные, пластичные аккорды в ми-бемоль мажоре, какие мне горячо хотелось извлечь. Я сказал G.: видишь ли, когда ты в такой хорошей форме, как я, неважно, играешь ли ты на фортепиано или на старой столешнице. – В полдень, наяву, я обсудил с ней этот сон. Она обратила мое внимание на то, что он напоминает пародию на одну из моих теорий – я легко мог бы представить такую теорию своим студентам. Она спросила меня, почему я высмеиваю себя во сне, и я не задумываясь ответил: так я защищаюсь от паранойи.
1 апреля 1955 года
Этому сну предшествовал другой, несколько сбивчивый, о необыкновенно красивых старинных домах в Париже или Вене. Затем сон перескочил: то был дом моего отца на Шёне Аусзихт, 7, который, по-видимому, и должен был предстать в качестве подобного жилища. Я находился там ночью в одной комнате с Агатой, которая позже, видимо, превратилась в Гретель. Мы сидели в креслах – в тревожном ожидании, в темноте. Над дверью располагалось полупрозрачное стекло. Внезапно загорелся электрический свет. У меня возникло ощущение, что за дверью находятся мужчины, возможно, убийцы. Агата поднялась посмотреть, в чем дело, я же продолжал сидеть в оцепенении. Когда она открыла дверь, я действительно увидел мужчин, которые вызывали смутное беспокойство. Агата как ни в чем не бывало прошла сквозь них по боковой лестничке, наверное в туалет. Тут Гретель начала упрекать меня то ли в бесчувственности, то ли в малодушии. Наконец я заставил себя встать и последовать за Агатой. Мимо меня потянулась бесконечная вереница мужчин. Мне как-то дали понять, что все они
