втолковать ему, что именно в этом и заключается цель распятия, я проснулся.
Зильс-Мария, 23 августа 1957 года
В университетском актовом зале должен был состояться концерт, но это был вовсе не актовый зал, а музыкальный салон красного выгоревшего цвета. Вход в него, весь заваленный стеклянными осколками, был крайне затруднен. Чтобы пробраться, я совершил полнейшую глупость – снял обувь и пошел в носках. Так я и добрался до передних рядов. Там сидел ректор. Он подробно рассказал мне, что изначально работал над романтической философией права: Отмар Шпанн[45]. Я указал ему на осколки. Их разбросали люди, снимавшие помещение раньше. Как арендодатель и юрист он имеет право предъявить им претензию, заметил я. Поначалу он об этом и не подумал, но я совершенно прав. Затем, по своему обыкновению, я лихорадочно оглядел зал в поисках подруги, но так и не обнаружил ее. Зато здесь была U.: она лежала на чем-то вроде несущей конструкции, о ней заботилась H. Я быстро прошел мимо G., которая сидела с фройляйн H. Она тут же с особым напором произнесла: она должна передать мне самые теплые прощальные пожелания от фройляйн Sch. Даже во сне я сообразил, что это E., и, смеясь, проснулся. (Тут есть чем поживиться аналитику.)
Зильс-Мария, 21 августа 1958 года
Франкфурт, концерт в музее. Должен был прозвучать скрипичный концерт Брамса, но в исполнении пианиста Серкина[46]. Я в самом деле узнал произведение нота за нотой, внимательно следя за ходом исполнения. Это была, несомненно, великолепная, виртуозная обработка для фортепиано, которая могла быть создана только самим Брамсом. Всё было композиционно верно, за исключением крайне странного, стилистически выбивающегося отклонения примерно в начале проведения темы. В этот момент Серкин крикнул зрителям: «Это первый жести́к!» – с ударением на последнем слоге, возможно как венгр. Затем исполнение продолжилось в той же нелепой манере – Серкин повторял в начале каждой части: «Это второй жести́к, это третий жести́к». Публика забеспокоилась, постепенно поднялся смех. Придя в ярость, Серкин торжественно обратился к залу: «Я бы предпочел, чтобы вы все ушли». Сначала по одному, а затем группами зрители покинули зал. Лишь несколько авангардистов, включая Колиша[47], демонстративно захлопали. Наконец, бородатый президент музейного общества и его жена демонстративно встали, и уходя, он громко заявил, что слагает с себя полномочия.
Середина сентября 1958 года
Конец дня. Я был приглашен директором моей гимназии, а ныне школы имени барона фон Штейна, внести свой вклад в памятное издание к ее пятидесятилетию. Сон: на церемонии меня торжественно назначили главным музыкальным руководителем школы. Неприятный старый учитель музыки, господин Вебер, и новый отдали мне дань уважения. После этого начался грандиозный бал. Я танцевал с огромным желто-бурым немецким догом – когда я был ребенком, такая собака играла очень важную роль в моей жизни. Он ходил на задних лапах и носил фрак. Я полностью доверился догу и, несмотря на полное отсутствие танцевальных способностей, почувствовал, что впервые в жизни могу танцевать уверенно и без стеснения. Время от времени мы с собакой целовались. Крайне довольный, я проснулся.
28 января 1959 года
Я находился в небольшой круглой комнате с высоким потолком. Несколько человек сидели кру́гом: то были самые влиятельные люди мира. Шли решающие переговоры о начале атомной войны. Время от времени кто-то без слов вставал и снова садился; я подумал: игра в покер. Лица у всех были ярко-красными. Внезапно что-то, в чем я не мог себе отдать отчет, подсказало, что решение о войне принято. С мыслью: нужно молить, чтобы тут хоть что-то сохранилось, – я проснулся. – Несколько дней спустя: ночное небо, усеянное проплывающими белыми знаками, за которыми я наблюдаю затаив дыхание. Внезапно один из них знаменовал то же самое решение.
Франкфурт, конец декабря 1959 года
Сон о казни. Обезглавливание. Не решив, отрубить ли мне голову или гильотинировать, пока что, дабы я не шевелился, от меня потребовали засунуть ее в отверстие. Железо, неприятно обхватывая, царапало мне шею. Я умолял палача избавить меня от этого и положить всему конец. Удар произошел, но я не проснулся. Голова моя оказалась в яме, как и само тело. С напряженным интересом я следил, продолжу ли я жить, или мысль в моей голове сама собой угаснет через несколько секунд. Вскоре не осталось никаких сомнений в том, что я выжил. Я заметил, что продолжаю существовать совершенно бестелесно – и независимо от своего тела. Я даже, кажется, способен к восприятию. Однако только сейчас, к своему ужасу, я обнаружил, что всякая возможность проявить себя или каким-либо образом сообщить о себе у меня отнята. Я подумал: абсурдность веры в духов заключается в том, что она отказывает им в решающем свойстве, составляющем чистый дух, а именно в абсолютной сокрытости [?], и тем самым выдает его миру чувств. От этого и пробудился.
Должно быть, я почувствовал во сне сильный позыв к мочеиспусканию. Во всяком случае, испытывая крайнее неудобство, отчаяние и страх из-за задержки мочи, я искал место, где мог бы удовлетворить позыв. Это был большой, элегантный и белый мужской туалет в гранд-отеле, возможно в отеле «St. Francis» в Сан-Франциско. К своему ужасу, я обнаружил, что здесь все готовятся к дамской вечеринке, вероятно в женском клубе. Всё было украшено, ряды стульев были расставлены для домашнего концерта; в писсуарах были венки, цветочные композиции, розы; слуги деловито сновали вокруг. Но ничто не могло помешать мне сделать свои дела. Однако тут стало ясно, что поток мочи, который я испускал, был настолько огромным, что он быстро переполнил писсуар и затопил зал для торжеств. Не видя этому конца, я в ужасе проснулся.
16 июня 1960 года
В ночь перед отъездом [в Вену] меня осенило во сне: я не хочу отказываться от метафизической надежды не потому, что я так держусь за жизнь, а потому, что мне хочется просыпаться вместе с G.
Вена, 26 июня 1960 года
Позапрошлой ночью мне приснилось: наступила кромешная тьма, впервые с сотворения мира солнце не взошло. Объяснений было несколько: одни твердили о приближающемся конце света, другие – о том, что над Лондоном взорвалась атомная бомба и образовавшаяся копоть распространилась по всей земле, затмив свет. Я вышел на улицу и увидел широкий и холмистый,
