бесконечно мирный ландшафт. Он лежал словно в лунном свете, но луны видно не было. Это глубоко утешило. Сон был явно связан с временем, проведенным мной с Хеленой Берг.
Франкфурт, 10 октября 1960 года
Мне явился Кракауэр: «Дорогой мой, пишем ли мы книги, хорошие они или плохие, совершенно неважно. Их читают год. Потом они поступают в библиотеку. Потом приходит директор и раздает их детям».
Франкфурт, 13 апреля 1962 года
Мне, одному из множества экзаменуемых, предстояло сдавать устный экзамен по географии; вероятно, в университете. Мне сказали, что это большая привилегия – учли другие мои достижения. Экзаменовала меня Леу Кашниц. Она задала мне вопрос. Мне нужно было точно определить, какой ареал занимает очерченный карандашом район в старинном описании Рима – оно содержалось в пожелтевшем конволюте ин-октаво в сером переплете. На руки мне выдали следующие инструменты: желтую складную линейку, большой и маленький блокноты, простые карандаши. Каким-то образом появилась также и карта, но, едва взглянув в нее, я понял, что это не Рим, а Париж. На ней карандашом, нечетко был нарисован равнобедренный треугольник с Сеной в основании и Монмартром на вершине. У меня возникло ощущение, что этот треугольник и есть заданный район. Леу намеревалась наблюдать за моими действиями, но попросила меня поторопиться, так как у нее было не так много времени. На первый взгляд, задача казалась до смешного легкой, словно кто-то, не требуя чего-то выходящего за рамки моих способностей и знаний, поручил мне то, что я точно смогу выполнить при должном усердии и скрупулезности. Я немедленно принялся за работу, рассудительно так, словно я бодрствую. Но тут я столкнулся с определенными трудностями. Во-первых, я не был уверен, стоит ли просто вычислить площадь, занимаемую напечатанным описанием (что, конечно же, изначально, при постановке задачи, казалось несомненным), или же рассчитать действительный размер самого района, что казалось мне более разумным. Однако, следуя принципу «придерживаться формулировки», возможно, еще и потому, что альтернативный вариант казался мне слишком проблематичным, я остановился на первом. Это означало, что мне нужно было точно измерить линейкой высоту и ширину напечатанного текста и умножить размеры. Я сомневался, учитывая свою близорукость, что смогу сделать это с необходимой точностью. Более того, замеряемое начиналось и заканчивалось посередине строки; поэтому мне приходилось измерять и вычитать крошечные лишние пробелы; это казалось мне самым рискованным. В названии брошюры, под именем автора, которое я не запомнил, значилось «студент», что, я надеялся, я могу обсудить с Леу, которую я, после того как она один раз пояснила задачу, не имел права больше ни о чем спрашивать. «Это явно сделал бедный студент», – сказал я, как будто это было невероятно важно для дела. «Да, трогательно», – ответила Леу; мы были рады, что сошлись во мнении. Я прочитал дальше, под словом «студент», слово «старокатолический». Мне пришло в голову, что старокатолики – это группа, которая отделилась, когда Пио Ноно[48] провозгласил догмат о непогрешимости. Следовательно, документ был антипапистским, а ареал – Ватикан. Теперь я понял наконец смысл карты Парижа: Вавилон Греха. Задание имело эзотерический смысл, который, вероятно, мне доверили расшифровать: каковы размеры ада? Я поделился частью своего открытия с Леу, и она, похоже, была очень довольна моим продвижением в решении. Я бодро принялся за работу. Теперь я оказался среди невероятно высоких руин, возможно терм Каракаллы. Руководствуясь здравым смыслом, я сначала сделал приблизительный подсчет, чтобы не обмануться в измерениях и заранее понимать, что это может быть за объект. Тут меня прервали. Там был второй кандидат, весьма известный ученый. Он посмеялся надо мной, с одной стороны насмехаясь над легкостью задачи, а с другой – указывая на ловушки, в которые я непременно попадусь. Это меня ничуть не смутило: он не хотел ничего плохого, такое поведение было в его стиле, но оно достаточно меня рассердило, чтобы я проснулся. Потребовалось какое-то время, прежде чем я сообразил, что всё это было сном.
Франкфурт, 18 сентября 1962 года
Я держал напечатанный экземпляр работы Беньямина о пассажах, то ли завершенной им, то ли восстановленной мной по его черновикам. С любовью читал я ее. Один из заголовков гласил: «Вторая часть» или «Вторая глава». Ниже шел эпиграф:
«Какой же трамвайный вагон осмелится утверждать, что ездит лишь ради хрустящего под колесами песка?»
Роберт Август Ланге, 1839.
18 октября 1963 года
Незадолго до смерти Жана Кокто я познакомился с ним. Он превратился в совсем юную девушку, а именно – в восточноевропейскую еврейку.
Баден-Баден, 25 марта 1964 года
Некий психотерапевт собирался прочитать в большом отеле лекцию о Шуберте. Кафедру окаймлял занавес, так что она напоминала сцену в кукольном театре. Внезапно просторный зал показался деревенским трактиром, чем-то вроде «Франкфуртер Хоф» в Кронберге. Гостиничный пианист в поношенном фраке и покрытой пятнами белой рубашке с мягким воротничком начал бренчать на расстроенном дребезжащем рояле. После вступительных тактов психотерапевт на утрированном венском диалекте, точнее на оттакрингском, запел, пьяно фальшивя, словно это была «Песня фиакров»[49]: «Везде бы я одни слова писал»[50]. Он хотел создать настроение, и, как в Голливуде, грань между Шубертом и опереттой была стерта. Меня охватила безрассудная ярость. Я разыскал постояльцев отеля, который теперь снова превратился в гранд-отель с множеством смежных номеров, где они сидели разрозненными группками. Я обратился к ним с пространной речью: мол, всё это такое варварство, что любой, кто терпит это, уже варвар. Я убедил их. Мы собрались всей толпой, намереваясь убить психотерапевта. Я впал в такую ажитацию, что проснулся.
Франкфурт, 19 июля 1964 года
Мне приснилось, что Шолем рассказывает мне старинную скандинавскую сагу. Рыцарь ухаживал за прекрасной девушкой, но у него возникли препятствия, и он умыкнул ее, воспользовавшись веревочной лестницей. Эта сага легла в основу немецкой народной песни «Лис, ты украл гуся»[51].
Зильс-Мария, 4 сентября 1964 года
(Незадолго до пробуждения)
Мне нужно было за шесть часов написать школьное сочинение о Гёте. Я сообразил, что следует выбрать один комплекс, но центральный. Поэтому я приступил к интерпретации «Я покрасуюсь в платье белом»[52]. Мой тезис был следующим: Гёте придал языку столько земного, что сила земного тяготения уменьшилась и высвободила содержание. С невыразимым трудом я пытался развить свой тезис. Даже простое написание
