каждого слова требовало неимоверных усилий и, казалось, длилось целую вечность. По ходу работы меня охватил страх, успею ли я вообще закончить за отведенное время и сможет ли хоть один учитель понять мое сочинение, иначе я получу плохую оценку. В жутком страхе я проснулся.
22 декабря 1964 года
Приглашение к консулу Шуберту – не на его роскошную виллу, а в довольно скромную буржуазную квартиру, чем-то похожую на квартиру моего дяди Луи на Эшерсхаймер Ландштрассе. Почетный гость: кайзер Вильгельм, вошедший запросто, без всяких церемоний, старый, но с бородой образца до 1914 года, усами и волосами, выкрашенными в черный. Его женой была в моем сне Эльза Херцбергер, тоже очень старая. Она поприветствовала меня с особой теплотой и естественностью: «А вот и ты, мой мальчик, всё будет как прежде». Кайзер присел на диван. Он начал зажимать согнутыми пальцами ног между ступнями крупные банкноты. Тем же способом, пальцами ног, он раздавал их на чаевые многочисленной прислуге. Он объяснил, что не должен прикасаться к их рукам своими. Остальных приглашенных почти не было видно.
Франкфурт, декабрь 1964 года
Мир должен был вот-вот погибнуть. В предрассветных сумерках я очутился в большой толпе на какой-то смотровой площадке; на горизонте виднелись холмы. Все смотрели в небо. В полусне я спросил, действительно ли мир сейчас погибнет. Меня «заверили в этом», как говорят технически подкованные люди; все они были специалистами. В небе виднелись три огромные, неминуемо приближающиеся звезды, образующие равнобедренный треугольник. Они должны были столкнуться с Землей вскоре после одиннадцати утра. Затем из динамиков раздался голос: «Вернер Гейзенберг[53] выступит еще раз в 8:20». Я подумал: это не его комментарий к концу света, а просто повторение записи, которую крутили уже несколько раз. Я проснулся с ощущением: именно так всё и было бы, если бы это действительно произошло.
Франкфурт, июль 1965 года
Мой врач вырезал мне несколько фурункулов. Мне приснилось, что на счете он вписал их названия. Одно я помню: «Гнилостный гнойник „Этюд“».
Франкфурт, июль 1965 года
Колиш настоятельно просил меня сопровождать его на казнь своего знакомого (на электрическом стуле) – для него это было своего рода чествованием осужденного и одновременно акцией протеста. Нас внесли в список «друзей» этого человека. Кроме нас пришел L. N. Мероприятие проходило на радиостанции, в двух комнатах – комнате для прослушивания и комнате для записи, в которую можно было заглянуть через окно. P. S. тоже находился наверху и был в курсе происходящего. Осужденный был одет в рубашку и брюки с подтяжками. Молодой. Должно быть, студент. Мы обменялись парой слов, и его провели в комнату для записи казни. P. S. был недоволен некоторой задержкой. На полу играли какие-то симпатичные, но вызывающие опаску крабообразные дети – племянники осужденного. Электрический стул напоминал обычное кресло в парикмахерской; осужденного закрепили в нем, подключили электричество. Стул начал медленно крутиться. Когда вращение достигло как будто максимальной скорости, вокруг головы образовалось огненное облако. Оно распространилось по всему телу, и я услышал некое бормотание или пение, которое, казалось, исходило от него. Когда огонь утих, тело запело во весь голос. Оно сгорело дотла, но продолжало светиться. К моему невыразимому ужасу, оно поднялось и, продолжая петь, было проведено в мою комнату для прослушивания; я отчаянно избегал соприкосновений с ним. Кто-то, вероятно P., объяснил мне, что в этом нет ничего необычного; осужденные обычно живут в таком состоянии еще неделю. В ужасе я проснулся.
Франкфурт, 22 марта 1966 года
Мне приснилось, что Петер Зуркамп написал большую книгу по критике культуры, причем на нижненемецком диалекте. Название такое: Pa Sürkups sin Kultur, где Pa = одновременно Peter и Papa; Sürkup = Suhrkamp[54] и французский адмирал Surcouf; sin = sein (его) и латинское sine (предлог «без»).
Март 1966 года
Во время заседания факультета меня попросили выйти, потому что речь зашла обо мне. Когда я вернулся, один из моих коллег – господин Келлер или господин Патцер, я точно не рассмотрел, – преградил мне путь, вытянув ногу, и я споткнулся. Я возмутился этой бесцеремонной выходкой. Мне пояснили, что я не понимаю ситуации. Это старая традиция. Согласно ей, я должен обратиться к декану и подать официальную жалобу. Тогда он должен будет сообщить мне, что факультет решил больше не допускать меня к участию в заседаниях. Тут я в страхе проснулся.
Рим, октябрь 1966 года
В Риме, в просторном красивом гостиничном номере, с Гретель. С ужасом замечаю, что в доме напротив, в треугольном фронтоне, собралось бесчисленное множество существ – что-то среднее между люмпен-пролетариями и монстрами и еще какие-то лысые головы с щупальцами, точно такие же, как те, что когда-то мне снились, с угрозой шевелившиеся у моих ног. Они уставились на нас, будто угрожая, затем я обнаружил, что они свешиваются гроздьями прямо под нашим окном, готовые наброситься на нас. Я проснулся в неизъяснимом ужасе. (Возможная причина: формирование маоистского крыла у итальянских коммунистов.)
Франкфурт, февраль 1967 года
Я хотел получить докторскую степень по праву, даже придумал тему, показавшуюся мне подходящей. Она звучала так: «Переход от живого человека к юридическому лицу». У меня выработались собственные представления о методе. Он максимально соответствовал официальному научному методу. Я хотел собрать все определения юридического лица, имеющиеся в литературе, выявить отличия его от живого человека и сконструировать на их основе переход.
Март 1967 года
Сны о покойниках, в которых ясно ощущаешь, что они просят о помощи. Сон о большом вечере, на котором присутствовал Герман Граб[55], уже смертельно больной, в светло-голубом костюме.
14 апреля 1967 года
А. сказала: мне сейчас 30 лет, но выгляжу я на 28 лет моложе.
Кранс, 12 августа 1967 года
Мне снилось, что я со своей восьмидесятисемилетней матерью. Она была в ударе, даже интеллектуально, но жутко упрямствовала. Ей хотелось любой ценой поехать со мной на балтийский курорт, чтобы искупаться там в море. Я намекнул ей, насколько это небезопасно в ее возрасте: она может подхватить пневмонию. Она сказала с улыбкой, полная решимости: «Ах, ничто не защитит меня от черной болезни, я предрасположена к ней».
