Было бы нелепо гадать сейчас, о чем бы в нем шла речь. Едва ли возможно также, как бы ни хотелось, реконструировать значение, которое придавал Адорно в своем творчестве «Записям сновидений». Оснований для этого слишком мало, как количественно, так и качественно. Согласившись написать послесловие к «Traumprotokolle», я не ставил перед собой этих или подобных целей, я лишь делюсь тем, как я их читал. Если кому-то это неинтересно, он может спокойно закончить чтение на этом месте.
II
Не следует рассказывать сны утром натощак – часто цитируемое предостережение Вальтера Беньямина из «Улицы с односторонним движением». Беньямин называет это «народным поверьем» и интерпретирует его следующим образом:
Ведь получается, что в этом состоянии проснувшийся еще находится во власти сновидения. <…> Тот, кто боится прикосновения дня, из страха перед людьми или нуждаясь во внутренней собранности, – не хочет есть и пренебрегает завтраком. Так он устраняет разрыв между миром ночи и дня. Подобную осмотрительность можно оправдать если не молитвой, то лишь сосредоточенной утренней работой, в которой сгорают остатки сновидения, в противном случае это ведет к расстройству жизненных ритмов. В таком состоянии отчет о сновидениях оказывается губительным, потому что человек, будучи еще наполовину во власти мира сновидений, своими словами выдает его и должен быть готов к его мести. Говоря языком нового времени, он выдает самого себя[64].
Это рассуждение сопоставимо с двумя речевыми формулами, используемыми обычно для описания сновидений: «Мне снилось» и «Я видел сон». В первом случае я раскрываю нечто чуждое мне, что сделало меня ареной своего присутствия, во втором – себя самого, то есть тоже нечто чуждое, о существовании чего я знаю только a priori, что это и есмь «я». Беньямин продолжает:
Он вышел из-под опеки наивности грез и разоблачает себя, когда без всякого превосходства прикасается к лицам из своих снов. Ибо только с другого берега, из света дня, можно обращаться к сновидению, вспоминая и превосходя его. Этот мир, лежащий по ту сторону сновидения, доступен теперь только через очищение, которое аналогично умыванию, и всё же полностью отличается от него. Оно проходит через желудок. Натощак человек говорит о сновидении так, словно он говорит из сна[65].
Это может навести на всевозможные дальнейшие размышления, но изначально это всего лишь герменевтическая установка. В тексте «Улицы с односторонним движением» – три повествования о снах. Эти сны, согласно упомянутому предостережению «Cave!»[66], не снились названным образом. Вернее, их не стали записывать сразу по пробуждении (до завтрака), или, скорее, если бы записали, решение оставить их как есть было бы принято «с другого берега, из света дня», и, главное, тогда бы их от нас утаили. Если вдуматься, так или иначе возникает некая неудовлетворенность и неизбежен вопрос: а в чем, собственно, смысл? К чему эти вступительные фразы вроде: «во сне я видел», «мне снилось»[67], если они относятся не к сырому материалу, а к интерпретации «из света дня»? Откуда мне знать, что это не просто притворство, будто автор способен на нечто такое, что другой не может вообразить даже во сне? Или что он не утаивает от меня самое интересное? Но, можно возразить, у меня ведь и нет ничего больше или иного, нежели рассказ. В качестве всего лишь сырого материала сон является только сновидцу – и только во сне. При пробуждении он обрабатывается памятью, записывается, облекается в языковую форму сообщения, позже снова редактируется… Сама формулировка, что сон является исключительно во сне, по сути, лишь соблазнительная метафора: как будто существует некая субстанция сновидения, которая раскрывает себя во сне, как будто мы не просто спим. Но разве не случается, что один и тот же сон снится несколько раз? Один ли это сон – или нам снились похожие сны? И похожи ли они, если не касаться формы сообщения, которую придают снам, настолько, чтобы подтвердить факт повторения?
Любой, кто делится сном и говорит об этом, будь то «мне снилось», «я видел сон» или «я видел во сне», утверждает, что сообщает нечто такое, что неподвластно сознательному формированию, контролю «я», между тем «я» считается субстанцией или воспринимается как функциональное. Возможно, он подразумевает и намеревается сказать гораздо больше, но на деле говорит именно об этом, в противном случае он мог бы, нет, должен был бы воздержаться от рассказа. Если он еще и добавляет, что сон рассказан не непосредственно «из сна», а записан после завтрака, уже не натощак, в здравом уме, он говорит нам, что делится лишь тем, чем хочет поделиться в этом состоянии, что он ничего, таким образом, не выбалтывает и себя не выдает. Но, собственно, что именно не выдает? Какую такую тайну? Сны необязательно представляются чем-то таинственным. Но рассказанные сны таковыми обычно и представляются. Только в этом и проявляется присущий им, несмотря на, возможно, легкую шлифовку, статус сырого материала. Чисто формально, конечно.
Легко впасть в изящные парадоксы и приняться рассуждать о «форме бесформенного». Но это ни к чему не приведет. Текст должен обладать определенными свойствами, если он представлен нам как сообщение о сне и мы принимаем его за таковое. Эти свойства как минимум следующие. Неправдоподобность и отсутствие пуанта. Неправдоподобность: мы знаем, что сны нарушают правило, согласно которому смена места действия должна быть мотивирована и мы должны понимать, почему человек появляется или исчезает. Мы ожидаем от пересказов снов, что они не будут придерживаться подобной мотивировки и правдоподобия. Если бы они были выстроены иначе, мы были бы недовольны и отказались бы называть такое повествование «сном». И наоборот: рассказы, в которых люди действуют по неясным для нас причинам, часто сравнивают со снами. И дело тут не в невероятном или необычном. Любой рассказ может содержать подобное. Только вот он ясно даст понять, почему так устроен. Он может начаться со слов «Однажды…», и мы готовы ко всему, даже к немотивированным поступкам, действиям «просто так». Или, например, рассказ Фуке называется «Синтрам и его спутники» и слишком длинен для сна – в таком случае мы относим рассказ к «романтизму» и, возможно, добавляем, что в нем есть «элементы сновидения». Итак, если таким рассказам недостает того же, чего и пересказам снов, мы получаем своего рода жанровое указание, объясняющее, почему это не должно нас сбивать с толку. То же самое относится и к снам. Если мы читаем: «Во сне я видел…», вопросов не возникает. Следовательно, для определения сна нужно добавить другой критерий – отсутствие пуанта.
